Верность

— Ты в этом отношении напоминаешь Виктора, — произнес Федор. — Его так же оберегали в детстве.

— Я? Виктора? Вот уж нисколько! Я все-таки вырвался, ушел в ФЗУ, хлебнул два года веселого труда, а он что?

Подумав, усмехнулся:

— У отца на столе стоял красивый серебряный подсвечник. Помню, я все приставал к нему: зачем тебе он? Отдай, кому нужно. Ну, в театр, в магазин. Нет! Уперся, пусть стоит. Дорогая вещь. Вот и Виктор — подсвечник! Ценный, может быть, — не знаю, а только ни к чему он.

— Как ни к чему? — удивился Федор.

— Да так, ни к чему.

— Странно! — сказал Федор в задумчивости. — У Виктора есть недостатки, но сказать, что он ни к чему… нельзя, по-моему. Он очень способный, отличник. Пишет стихи, скажем…

— Стихи пишет? — Анатолий вскочил, вспыхнул, выпрямился. — Разве так стихи пишут? Что это, жвачку жевать — стихи писать?

— А как — ты знаешь? — с веселым лукавством, любуясь товарищем, спросил Федор.

— Знаю! Вот как Маяковский — это стихи! — И, отступив шаг назад, он продекламировал, взмахивая рукой:

Но землю,
               которую
                           завоевал
и полуживую
                         вынянчил,
где с пулей встань,
                            с винтовкой ложись,
где каплей
                 льешься с массами…

Блеснув глазами, Анатолий повысил голос:

с такой
           землею
                      пойдешь
                                    на жизнь,
на труд,
            на праздник
                              и на смерть!

— Вот стихи! А что у него, у Виктора? — И с издевкой, кривляясь, прочел:

Ты хорошая, ты чистая,
Ты в груди моей одна.
За твои глаза лучистые.
Не жалея, все отдам!

— Бог мой! Он все отдаст! — Анатолий презрительно захохотал. — Щедрость нищего!

— Постой! — возмутился Федор. — Как ты смеешь, не зная человека…

— Смею! — крикнул Анатолий и вплотную подошел к Федору. — Знаешь, что он мне сказал вчера? Знаешь ты, нет?

— Ну?

— Было бы понятным, если бы я услышал это от тебя. Он сказал: «Слушайте, молодой человек. Вы напрасно крутитесь около Марины… У нее есть муж, ребенок…» А? Здорово?

И отошел, остановился у окна в выжидательной позе.

— Ну, здорово? Что ты молчишь? Или ты одобряешь это… заступничество?

Он не скрывал своих чувств к Марине ни сейчас, ни прежде, в деревне, когда Марина была девушкой. И все-таки Федор не испытывал неприязни к нему. Удивляло только вмешательство Виктора. Тот никогда не выражал особенно родственных чувств к нему, чем, впрочем, отвечал ему и Федор.

Пряча усмешку, Федор спросил:

— Ну, а если бы я тебя предупредил: не крутитесь, молодой человек?

Анатолий не ответил на вопрос. Невесело, спрятав руки за спину, он наблюдал за другом.

— Продолжай, продолжай, — угрюмо произнес он.

— Дурачок ты, — незлобиво сказал Федор. — Если у Марины есть чувство ко мне, — он чуть покраснел при этом, — сколько ты ни крутись, бесполезны твои хлопоты. Ревность — одна из отвратительнейших черт в человеке. Человек должен быть свободным — в мыслях, в поступках, в чувствах. Свободным и честным!

— Это у тебя не из книг? — подозрительно спросил Анатолий.

— То есть ты хочешь сказать: не мое? Я лгу? У меня не так?

— Да.

— Если б у меня было не так, я давно бы тебя спустил с лестницы, а Марине устроил бы сцену.

Анатолия, видно, не совсем уверил этот аргумент.

Он постоял хмурясь.

— Ну ладно! Наплевать и забыть.

В день отъезда Анатолий зашел к Марине проститься. Они были вдвоем в комнате.

— Ты приедешь летом? — спрашивала Марина.

— Если не заставят, не приеду.

— Кто не заставит?

— Институт. Партком. Для проверки договора, — односложно отвечал он.

Марина медленно подошла к нему, остановилась, опустив руки.

— Я хочу, чтоб тебя заставили, — тихо сказала она.

— А зачем? У тебя есть муж, ребенок. — В голосе его проступили насмешливые и жесткие интонации.

— Я не хочу думать о Федоре… — все так же, не меняя выражения лица, сказала Марина.

— Ты сошла с ума… — с расстановкой произнес Анатолий.