Сережка Прохоров знал: профессор, по природе добрый человек, был очень строг в оценках. Попытка соглашения с ним при всей изощренности Сережки на этот счет, конечно, не имела бы успеха. Прохоров спешно взялся за химию. Это была невозможная задача — в несколько дней восполнить пробел в знаниях за пятимесячный курс. А работы в лаборатории уже начались.
Задания, которые получали студенты, были похожи на уравнения с одним или двумя неизвестными: давался раствор, требовалось узнать, что за вещества растворены в нем и каков их вес. Задания не походили одно на другое, поэтому заимствование было исключено.
Разнообразие работ, между прочим, достигалось простым путем. Существовал так называемый титр — количество растворенного вещества в одном кубическом сантиметре раствора. Преподаватель отпускал студентам различное количество этого раствора. Студентам титры не были известны. В противном случае задача обессмысливалась бы: нет ничего проще, орудуя лишь мензуркой и карандашом, умножив объем жидкости на числовое выражение титра, получить искомое количество растворенного вещества.
Кроме преподавателя еще одному человеку была известна тайна титров. Это был Савельич, старик лаборант, составитель растворов. Но не было еще случая, чтобы он разгласил свою тайну. Да вряд ли кому приходила и мысль обращаться к Савельичу.
Лабораторные занятия близились к концу. По программе они занимали около десяти дней, но уже на шестой день студенты начали сдавать работы. Первым закончил Семен Бойцов, затем Надя Степанова, немного отстала от них Марина Купреева. У Жени Струнниковой дело не клеилось, она сердилась, бранила аналитические весы: «Рыдван какой-то дали!» — и чуть не плакала от досады.
Недалеко от нее работал Прохоров. Он, как и все, старательно копался над задачами — кипятил, прокаливал, взвешивал, и вид у него был самый энергичный.
В последнее время Сережка подружился с Савельичем. Этому не удивлялись — Прохоров быстро сходился с людьми, и в друзьях у него не было недостатка.
Работая, он поглядывал в сторону Жени и посмеивался. Но вот Женя резко отодвинула от себя тигель и положила голову на руки, плечи ее дрогнули. Сережка испугался, подбежал, наклонился к ней.
— Струнникова! Струнникова! — шепотом позвал он и дотронулся до ее плеча. Женя подняла голову.
~- Ну?
Глаза ее были сухи. Сережка с сердитым облегчением вздохнул.
— Фу!
Постоял, переминаясь. Потом на лице его отразилась решительность, он оглянулся, быстро вынул из кармана кусочек картона, придвинул его по столу к Жене:
— На! На!
И опять воровато, нагнув голову, повел очками вокруг.
— Что это? — спросила Женя.
— Титры, титры! Не видишь?
Женя испуганно расширила глаза:
— Титры? Где ты взял?
— Не твое дело. Бери. Спрячь.
Женя продолжала смотреть на него с испуганным видом.
— Ну, что смотришь? — рассердился Сережка.
— Прохоров, убери сейчас же! — с придыханием, шепотом сказала Женя. — Убери!
И, сморщившись, брезгливым движением отодвинула от себя кусочек картона. Сережка схватил его и быстро отошел к своему рабочему месту: он увидел профессора Трунова. Тот медленно направлялся к ним, задерживаясь у каждого стола. Подошел к Струнниковой. Женя встала и, путаясь, зачем-то принялась расставлять колбы на столе.
— Струнникова, как дела? — спросил профессор.
— Плохие, Антон Павлович.
— Не может быть, не может быть, — загудел Трунов. — Расскажите, что случилось?
Выслушав Женю, Трунов сказал, что ход работы правилен. Пусть Струнникова еще раз проверит взвешивание на других весах. И не спешит — спешка портит дело.
— Ну, а у вас, товарищ Прохоров, как? — спросил профессор.
— Я готов, — бойко ответствовал Сережка.
— Ага! Ну, прошу, прошу ко мне.
…В зачетной книжке у Прохорова появился новый размашистый и выразительный «неуд».
Подвели титры.. Они оказались старыми; лаборант приготовил свежие растворы. Сережка не мог этого знать. Савельич был скрытен и, пожалуй, лукав. Впрочем, никто не мог доказать, нарочно ли Савельич оставил на столе записи титров. Но Сережка их добросовестно списал, когда новый его приятель на минуту отлучился из лаборатории.
А Женя Струнникова сдала свои работы. Вернулась она от профессора радостная, торжественно объявила:
— Струнникова получила «хорошо»!..
Хорошо-то хорошо, а вот Сережкин «неуд» ее огорчил настолько, что у нее сразу пропало хорошее настроение. Она убрала рабочее место Прохорова, сдала его посуду Савельичу. Сережке самому было не до посуды.