Отозвав Марину и Надю в сторону, Женя рассказала им о титрах.
— Что же делать? — говорила Женя. — Опять «неуд»! Ведь исключат его из института!
— Ничего удивительного, — согласилась Марина, — по заслугам.
— Но мы-то, мы-то где?! — воскликнула Женя.
Надя поносила Сережку самыми отчаянными словами. Она пошла к Федору. Тот сказал, что Прохоров сам не понимает, до чего он докатился. Комитет комсомола передаст вопрос о нем на суд общественности института. Федор намекнул, что было бы неплохо, если бы появилась заметка о Прохорове в институтской газете.
Надя передала разговор с Федором девушкам.
— Заметку?.. — возразила Женя. — Я не понимаю, ему и так плохо, а вы — заметку…
Неожиданно за идею Федора — написать заметку — вступилась Марина.
— Федор прав, — сказала она. — Что значит плохо, Женя? Кто виноват? Он сам виноват, жалеть его нечего, только хуже делаем, когда жалеем. Не жалеть, а хорошенько проучить его надо. Совсем распустился!
Женя согласилась с доводами подруг лишь тогда, когда они приняли ее поправку: в заметке указать, что Сережка очень способный и на него надо обратить внимание.
— Я голосую, — сказала Надя. — Кто за то, чтобы написать заметку? — Они все втроем, улыбаясь, подняли руки.
— Опустить. Совещание закрыто.
Женя состроила рожицу и, картавя, с потешной важностью произнесла:
— От имени ди-рекции при-казываю… ра-зойдись!
Девушки расхохотались: они вспомнили коменданта общежития. Этой фразой по ночам он разгонял парочки в коридорах.
…К концу следующего дня Женя, подойдя к ящику институтской газеты, оглянулась и, заспешив, опустила конверт в щель. Возвращаясь, у дверей одной из аудиторий увидела Сережку Прохорова. Он стоял с товарищем — Борисом Костенко. Тот что-то рассказывал. Сережка слушал, беспечно дымил папиросой. Женя остановилась.
— Прохоров, почему куришь в коридоре? — сказала она. — Вон курительная, не видишь?
— Где? Не вижу. — Сережка снял очки, пронзительно вгляделся в противоположную стену, вытянув шею. — Прошу извинения. Я близорук, — и, сминая папиросу в пальцах, повернулся к Борису, засмеялся. — Понимаешь, Борис, девушки отравляют мое существование.
«Эх, так бы и стукнула по очкам, чтобы знал!» — подумала Женя.
В своем дипломном проекте Аркадий приступил к расчетам механического оборудования. Он редко обращался к Недосекину; тот, в сущности, лишь формально числился консультантом, но к компоновке продуктового цеха Сергей Львович проявил интерес. Поняв, что Ремизов остался верен своему решению и взял аппарат Трунова, Недосекин сказал:
— Чертежи продуктового цеха я не подпишу — это миф, рожденный упрямством. Я уже предупреждал, что он вызовет понижение ваших шансов на успех.
В тот же день Недосекин отправился к Трунову и заявил ему, что слагает с себя обязанности консультанта диплома Ремизова; не говоря об истинной причине своего решения, он объяснил это тем, что не намерен ждать, пока его освободят «сверху».
— А к этому все идет, — сказал он. — После того как Ванин отхлестал на конференции, вы, разумеется, по его указаниям делаете все, чтобы совершенно удалить меня от дел в институте. Что же, такова логика. Бей до конца!
Недосекин устало и недобро усмехнулся; отняв руку ото лба, он принялся рассматривать кончики пальцев, скорбно и презрительно поджав губы.
— Слова, слова-то какие! — покачал головой Трунов. — «Отхлестал», «бей до конца»…
— А я все-таки считаю, Антон Павлович, — перебив Трунова, опять заговорил Недосекин, — никому не дано право избивать меня публично.
— Опять «избивать»! Вот полюбились вам словечки. Никто вас не думал избивать. А убеждения ваши так и следовало публично осудить: вредные убеждения, чужие! — Антон Павлович нахмурился. — И незачем обижаться. Лучше прислушались бы к советам товарищей да проверили свои взгляды. И потом… — Антон Павлович неожиданно сердито вспыхнул, — когда берете в руки иностранный журнал, не забывайте, что вы советский гражданин! И не тащите в науку всякую дрянь и рухлядь под видом новинок!
— Знаете, Антон Павлович… С меня достаточно одной отповеди Ванина. На много лет.
— Ну, ваше дело, — буркнул Трунов.
Это была не первая их беседа. В последнее время Недосекин сам искал случая поговорить, но, начиная, первый обрывал разговор. Для Трунова ясно было, что слепое заимствование иностранных научных источников, без отбора и осмысливания привело Недосекина к тупику.
Опустив голову, обхватив лоб пальцами, локтем опираясь о ручку кресла, Недосекин сидел с видом человека, остановленного в своих мыслях внезапным препятствием.