— Собственно, что же? — пробормотал он, поднимая голову и оглядываясь вокруг; быстро встал, отошел к окну, отдернул штору.
Он ничего не увидел в окне — там была ночь, без огней, без звуков.
— Да, собственно, что же? — повторил Сергей Львович с ожесточенным недоумением.
«Для чего, спрашивается, нужен этот проект Ремизова? — думал он. — Что изменится в мире, если появится проект какого-то Ремизова?» Резко задернул штору, прошел к креслу, сел.
— Ваш аппарат, Антон Павлович, Ремизов уже запроектировал, — сказал он как бы между прочим.
— Знаю, знаю, — качнул головой Трунов.
Выдержав паузу, Недосекин осторожно выразил удивление: аппарат не испытан, а Трунов позволяет студенту выносить его на суд аудитории.
Трунов сказал, что у него, как автора, нет сомнений в своем изобретении. А то, что студент взял аппарат для проекта, — это в конечном счете дело студента.
Сергей Львович учтиво наклонил голову.
— Мне ясно. Спасибо.
Он снова помолчал, не желая подчеркивать связи между его решением о снятии с себя обязанностей консультанта и аппаратом Трунова.
— Так вы назначьте консультанта, Антон Павлович.
— Я сам буду консультировать.
— Весь проект?
— Конечно.
— Пришли к соглашению. — Недосекин приподнялся в кресле, но опять сел. — Разрешите задержать ваше внимание еще на несколько минут.
— Пожалуйста, пожалуйста…
Недосекин прикрыл глаза ладонью и задумался, собираясь с мыслями.
Сергей Львович около трех лет занимался вопросами физики. Убеждения, за которые его «отхлестали», как он выражался, не были случайными. Взгляды Сергея Львовича вырабатывались годами, так же как годами он обращался лишь к западной научной мысли. Он не думал сейчас ни пересматривать, ни тем более отказываться от своих взглядов. Он не знал никаких других и не чувствовал в них нужды. Сергей Львович нашел оправдание своему потерпевшему фиаско методу в химии. Это было нерадостное оправдание, заключающееся в том, что бесполезны человеческие попытки до конца познать явления природы. Но что делать? Ведь и те западные ученые, которым симпатизирует Сергей Львович, вполне научно обосновывают — Сергей Львович подчеркивает эти слова, — вполне научно обосновывают свою и его, Недосекина, позицию.
После научной конференции Сергей Львович стал чаще засиживаться в кабинете профессора. Они расставались по-прежнему недружелюбно, но Недосекин опять искал случая побыть с Труновым наедине. Говорил он обычным своим сдержанно-пренебрежительным тоном, который должен был указать собеседнику на бесплодность возражений. Важным для Сергея Львовича было не то, что возразит Трунов, а важным было его, Недосекина, собственное мнение.
— Что вы думаете, Антон Павлович, о последних событиях в физике? — неожиданно спросил Сергей Львович.
— Какие именно события вы имеете в виду?
— Я имею в виду открытие новых элементарных частиц. Не правда ли, очень занятно? Ученые были убеждены вплоть до 1932 года: проблема материи решена до конца. А именно: все материальные частицы состоят из протонов и электронов, а все физические и химические силы, за исключением сил тяготения, могут быть сведены к электрическим силам.
Развивая свою мысль, Недосекин сказал, что с 1932 года мир атома стал катастрофически усложняться. Открыли нейтроны. Наряду с электронами появились позитроны. А три года назад, в 1937 году, в космических лучах был обнаружен новый вид элементарных частиц — мезотроны.
— Скажите мне в таком случае, — почти до торжественности поднял голос Недосекин, — до какого предела возможно углубление в атом?
— Предела нет! — ответил Трунов. — Надеюсь, вы так объяснили студентам? А?
— Да, я так и объяснял студентам, — с возможной осторожностью сказал Сергей Львович. «По обязанности», — подумал он, но не добавил.
— Правильно объясняли. И вы могли утверждать это со всей смелостью еще и до открытия нейтронов, то есть до 1932 года.
— Как? — недоверчиво-иронически удивился Недосекин.
— «Электрон так же неисчерпаем, как и атом». Это сказано Лениным за двадцать три года до открытия новых элементарных частиц!
— Позвольте. — Недовольное, скептическое выражение на секунду тронуло уголки губ Недосекина, затем что-то вроде заинтересованности и удивления — отзвук пришедшей мысли — отразило его лицо, он энергично переменил положение в кресле. — Позвольте! Неисчерпаемость атома — это, если разобраться, и есть отправная мысль современной атомной физики! При чем здесь Ленин?