— Сережка, очки!
Тот взял очки, пытался надеть их сразу, но это не удавалось. Борис помог ему, зацепив за уши проволочки, служившие вместо дужек.
— Закури, — предложил он, доставая папиросы.
Они вышли к подъезду, постояли, закуривая.
В небе меркли последние краски вечера. Синяя дымка над Студенческим городком сгладила линии домов, мягко и расплывчато выступали деревья… Заработал институтский движок — в общежитии вспыхнули огни.
Неужели ничего не изменилось в Сережкиной жизни? Какой-нибудь час прошел с тех пор, как он был уверен, что все пропало, — исключат его из института, отвернутся товарищи, и пойдет он, неприкаянный, опять кочевать по жизни. Нет, ничего не изменилось — по-прежнему он будет ходить в институт, и товарищи останутся у него, и опять с Борисом будет делить последнюю папиросу… И так же весело будут гореть огни общежития — для всех, и для Сережки так же, если…
— Чтоб я когда-нибудь еще!.. Чтоб я когда-нибудь еще!.. — тихо и страстно произнес Сережка и, не договорив, швырнул папиросу, повернулся к Борису: — Борис, у тебя хорошие лекции по химии. Дашь мне?
— Пожалуйста! Они у меня в общежитии. Пойдем.
Они пошли к общежитию — маленький, большеголовый Сережка и полный, немного важный Борис Костенко.
Глава четырнадцатая
После собрания Федор ушел к себе в комитет комсомола. По вечерам он занимался здесь. Сел за стол, раскрыл учебник теплотехники. Неожиданно раздался стук в дверь, резкий и нетерпеливый.
— Да!
Вошла Марина. Федор встал, чувствуя, что бледнеет. Марина, холодно кивнув, прошла к окну и там села на стул.
Они молчали несколько минут, и когда это стало невыносимо, Федор тихо сказал:
— Я слушаю тебя, Марина.
— У Павлика порвались тапочки, — бросила Марина и отвернулась к окну.
— Хорошо, — не сразу, стараясь не выдавать охватившего его волнения, произнес Федор. — Я ему завтра же куплю новые.
Требовательный тон Марины его поразил: никогда раньше она так не говорила с ним о семейных нуждах. И тем более после нескольких месяцев неофициального, но фактического разрыва.
Марина сидела отвернувшись. Как она похудела! Она была сейчас похожа на ту девочку-подростка, которую он когда-то злил, дергая в шутку за косу. Милая Марина… Федор шевельнулся и негромко, неверным голосом спросил:
— Еще что-нибудь есть… Марина?
Она отняла руку от подбородка, твердо и медленно опустила ее на подоконник, неторопливо повернулась к мужу. В ее глазах застыла взыскательная и строго-насмешливая улыбка, и этот взгляд обескуражил Федора, охладив его тихое радостное волнение.
— Еще есть, Федор. — Она не спеша встала, наклонив голову, поправила обшлаг рукава. — Я прошу дать мне адрес Толи Стрелецкого.
Он несколько секунд медлил, затем быстро вырвал лист из блокнота, размашисто написал адрес Анатолия и очень спокойно протянул:
— Пожалуйста. Это домашний адрес.
Марина, не прочитав, свернула листок, положила в сумочку.
— Все? — спросил Федор.
Марина не отвечала, она никак не могла защелкнуть замок сумочки, хотя он закрывался очень просто. Справившись наконец с замком и все еще не поднимая глаз, спросила:
— А тебя не интересует, зачем я беру адрес?
Интересует ли его? Если бы она знала, как все его интересует, каждое ее движение!
Борьба за семью стала нормой отношения к Марине — осторожной, тайной, в которой не было мыслей о себе, а только о ней.
Это даже не походило на первоначальное чувство, когда Марина была девушкой; тогда все было щедро, размашисто, сумбурно, поэтому, пожалуй, и легкомысленно. Собственная персона занимала не последнее место. Сейчас ровно и сильно, вызванное опасностью утраты, горело чувство в Федоре. Собственная персона если и имела значение, то лишь в том смысле; что она вдруг может стать необходимой Марине.
Вдруг… Чудес на свете не бывает, любовь не воскресишь. Единственное утешение Федор видел в том, что Марина постепенно приобщается к общему делу. Об этом он думал сегодня на собрании, слушая выступление Марины-старосты.
Адрес Анатолия… О чем она хочет ему написать? Недоброе предчувствие сжало сердце Федора. Как же ответить, интересует ли его эта просьба Марины? Лгать? Он не хочет лгать, не может… Ему и так стоит большого труда казаться спокойным в этой беседе с Мариной, тогда как… взять бы ее руки и прижать к лицу!
— Разумеется, Марина, интересует… Но я думаю все-таки, это твое личное дело.
Она сразу и резко вскинула голову, не то удивленно, не то недоверчиво оглядела мужа. Постояла так несколько секунд, и вдруг краска, мягкая, стыдливая, тонко покрыла ее щеки, лоб, уши; она выпрямилась, отодвинув с дороги стул, и стремительно вышла.