Вскоре, однако, набравшись смелости, она действительно зашла к Ванину; и тот ей сказал, что иметь самостоятельное мнение хорошо и нужно, но что он, Ванин, на ее месте обязательно решил бы обсудить поступок Виктора на комсомольском собрании.
— Чего ему, собственно говоря, бояться? — говорил он, удивленно поднимая брови. — Боятся критики только трусы и нечестные люди. А ему нечего бояться.
Надя повеселела. В самом деле, Виктору нечего бояться. Страшного ничего нет, а раз провинился — должен ответить перед товарищами. Это было так ясно и просто, что Надя перестала беспокоиться и знала, как ей поступить.
Заседание комитета началось с сообщения Купреева о ходе соревнования с московским вузом.
Виктор сидел у стены, недалеко от стола Купреева, всей своей позой подчеркивая равнодушие.
Чем дальше шло заседание, чем ближе был вопрос о Викторе, тем больше волновалась Надя. Может быть, потому, что сам Виктор становился все спокойнее и спокойнее. Он даже оживился и вставлял шутливые замечания в высказывания товарищей.
«Не так он должен был держать себя», — думала Надя, и какое-то нехорошее, тоскливое чувство поднималось в ней.
Он прислал ей записку:
«После комитета в кино. Да?»
Она кивнула.
Наконец наступила эта минута. Федор вкратце рассказал, в чем дело, и предоставил слово Виктору для объяснения.
Тот встал, поправил пиджак, обвел всех своими насмешливыми глазами и заговорил. Заговорил тоном, в котором сквозили нотки покровительственно-снисходительного отношения к товарищам: «И я знаю, и вы знаете, что все это формальность… Все мы здесь свои люди и выполняем только скучную обязанность…»
— Да, виноват, — говорил он, играя бровями. — Но для меня будет очень странным и оскорбительным, если найдется здесь товарищ, который скажет: «Это органично для него, не платил членских взносов, значит, конченый человек, и давайте уничтожим его»… Нельзя судить о человеке по отдельным, случайным поступкам… А некоторые, видимо, склонны такие случайные поступки обобщать, из мухи раздувать слона… То есть я не хочу сказать, что мой поступок не подлежит обсуждению. Но ведь нельзя же меня сравнивать с Прохоровым, например. Я просил бы этот вопрос не выносить на общее собрание…
Он сел, извлек из портсигара папиросу, но не закурил.
Говорил Федор. Он предлагал перенести вопрос о Соловьеве на общее комсомольское собрание:
— Ты не осознал своей вины, Виктор. И затем… если мы скроем этот факт от комсомольцев — нам всем не поздоровится.
Федор поочередно дал слово каждому из товарищей. Некоторые были склонны «пожалеть» Виктора, как отличника и члена комитета.
Соловьев сидел, низко наклонив голову.
— Товарищ Степанова, ваше мнение? — спросил Федор.
Надя встала. Виктор и сейчас не поднял головы.
— Я поддерживаю твое предложение. Перенести вопрос на общее собрание. Это будет полезно и… правильно! — Она хотела сказать еще что-то, но покраснела и тяжело опустилась на стул. Виктор не поднял головы.
— Повестка дня исчерпана, — объявил Федор.
Выйдя в коридор, Надя прислонилась к стене, ожидая Виктора.
Когда он вышел, шагнула к нему.
— Что такое? — холодно произнес он и, высоко подняв брови, прошел мимо.
Через день состоялось комсомольское собрание. Виктор не явился на него — неделю прожил в городе у матери, не бывая в институте. А затем принес Федору бюллетень.
— Так… грипп, — сказал Федор, рассматривая бланк. — Ну что ж… документ. Поверим. А в субботу прошу быть на собрании. Мы вопрос перенесли. — И, возвращая бюллетень, заметил с еле заметной улыбкой: — Постарайся быть здоровым…
— Это трудно с такими докторами, как ты, — съязвил Виктор и, выходя, громко хлопнул дверью.
— Смалодушничал. Скверно, — произнес Федор.
…Наигранное спокойствие сразу слетело с Виктора, как только он услышал первые выступления. Никто не выступал в его защиту.
Тихим голосом, пряча дрожащие руки в карманах, он просил собрание не исключать его из комсомола. И ему вынесли строгий выговор.
Не дождавшись конца собрания, Виктор поехал к матери.
Сидя в трамвае, косясь на окно, где в потемневшем стекле отражалось его красивое и скорбное лицо, он бичевал себя. Каким он, наверное, выглядел жалким! Мальчишка, дрянь! Если бы все можно было вернуть, он, конечно, повел бы себя по-другому, с достоинством, как взрослый человек. Мальчишка, мальчишка!