Сперва Женя что-то быстро говорила, Аркадий слушал, опустив голову. Потом заговорил он, заглядывая ей в лицо и осторожно берясь за пушистый шарик на кофточке. Женя била его по руке и отворачивалась. Потом опять заговорила она, долго-долго, словно убеждала в чем-то, кивала головой (наверно, спрашивала: «Да? Да?») и держалась за пуговицу его пиджака.
Студенты обходили их и улыбались.
Аркадий уже что-то рассказывал, размахивая руками, а Женя смеялась.
Потом они пошли к общежитию, и Аркадий опять рассказывал, а Женя смеялась… Вдруг она остановилась, притронулась рукой к плечу Аркадия. Далеко по аллее, ведущей от трамвайной остановки к институту, шел человек с почтовой сумкой через плечо. Женя, схватив Аркадия за руку, увлекла его в сторону от дорожки, наперерез почтальону, и они вошли в институт вслед за ним.
…В эту ночь Семен долго не мог уснуть. Уже вернулся Виктор и, молча раздевшись в темноте, лег, сухо и сердито покашливая. Уже Федор, опоздавший уехать в город, давно спал, а Семен, ожидая Аркадия, лежал с открытыми глазами. Прислушался. Знакомый звук шагов Аркадия. Идет. Поздновато. Семен приподнялся на локтях, с трудом разглядел циферблат ходиков: четверть третьего. Ого! Никогда Аркадий так долго не задерживался, а в девять утра ему на поезд.
Аркадий осторожно открыл дверь, остановился у порога. Медленно, на цыпочках, прошел к тумбочке, пошарил.
— Гм… Где же такое?
Опрокинул стул. Быстро поднял его, замер… Семен шевельнулся.
— Семен, — вкрадчиво, с какой-то неожиданной воркующей интонацией, заговорил Аркадий, — я тебя разбудил?
— Нет. Я не спал.
— Папиросы не видел?
— В тумбочке.
Аркадий достал наконец папиросы и сел на койку Семена, вздохнув, хотел что-то сказать, судя по его лицу, такое важное, что удивленный Семен приподнялся на локтях.
— Ты что?
— Семка… — Аркадий страстно сжал его плечи большими, напряженно вздрогнувшими руками. — Ты знаешь, как пахнет счастье?
— Я не знаю, — тихо ответил Семен.
— Эх, юноша!..
Аркадий вдруг положил свою голову ему на грудь, шумно вздохнул и опять приподнял бледное и такое счастливое лицо, что Семен радостно и облегченно удивился.
— Да что? Да говори же…
— Сказать? — Аркадий оглянулся, словно не узнавая комнаты. — Скажу. У тебя хорошее сердце, Семен… Так вот… — Он, понизив голос, торжественно произнес: — Женя согласилась быть моей женой!
Встал, опустил руки и так стоял в темноте несколько секунд молча.
— Ей мать разрешила. Но обязательно хочет посмотреть меня, — прервал он наконец молчание. — Я заеду с практики. Вдруг не понравлюсь?
— Понравишься, — шепнул Семен. Помолчал и еще раз сказал тихо и убежденно: — Понравишься.
…Семен лежал вверх лицом, раскинув руки. Хорошее, теплое чувство, похожее на ожидание праздника, согревало его. Он гордился тем, что такие ребята, как Федор и Аркадий, дружат с ним, их жизнь постепенно становилась и его жизнью. И все, что было хорошего в друзьях, не казалось Семену завидно чужим, невозможным для себя: старайся быть лучше, и никто тебе не помешает. Он уже находил в себе много такого, чего не хватало, например, Виктору, — во всяком случае, он ни за что, ни за что — лучше бы умер! — не поступил бы так, как Виктор.
Семен особенно гордился счастливой тайной, которую Аркадий поведал ему первому.
…Семен совсем уже задремал, когда услышал тихую беседу Федора и Аркадия. Наверное, они давно уже разговаривали. Семен пожалел, что дал дремоте одолеть себя.
— Посмотрел я сегодня, — задумчиво говорил Федор, — у Ванина седые волосы… Не замечал раньше! Старятся, уходят отцы. Нельзя забывать этого, нельзя! — Он долгое время лежал тихо, не шевелясь.
— И какая последовательность у нашей партии во всем, — продолжал Федор. — Десятилетия, из года в год — подполье, борьба, наступление… А врагов сколько! И вне партии, и внутри… и все преодолела, все прошла, ни на шаг не свернула в сторону со своего пути… Другие партии — козявки — рождались, пыжились и пропадали, а наша — единственная — росла, росла, крепла… Ну, какие испытания ее могут сломить? Нет таких испытаний! Вот чем больше я живу, Аркадий, тем больше и больше чувствую ответственность за все: за жизнь, что дали нам… за каждый свой шаг… ответственность в отношении к товарищам, к семье…
— Ты согласен с оценкой Ванина некоторых наших военных картин? — вдруг спросил Аркадий.
— Это — о будущих войнах?
— Да!