— Ну что — ты будешь спать, а я сторожить? — засмеялась Надя.
— Нет, я не сплю, — необычайно живо, раскрывая глаза и улыбаясь, произнесла Марина. Подняв голову, она подперла ее рукой. — Знаешь, Надя, я ведь с вами последние месяцы…
— Как?
— Уезжаю в Томск, к отцу.
— Совсем?
— Не знаю.
— Я не понимаю тебя. А учиться?
— Учиться я буду.
Марина притянула подругу к себе, обняла ее за плечи.
— Поживу у него каникулы, а потом… покажут дела. Я, Надя, поняла одно: так, как я жила, нельзя дальше… Я стала уважать в себе человека, Надя. Что я была? Муж и ребенок — один свет в окошке. Да, меня сперва… вот, как в физической химии вещество, перенесли из одной фазы в другую, а меня… от отца в эту трудную жизнь — и перехватило дыхание. А потом… думаю: ведь эта трудная жизнь — она настоящая и есть. Ах, нелегко сразу понять это!.. Я вот танцами да театрами увлекалась… глупость какая! У меня сейчас такое состояние, будто я стою у порога… пусть трудной, но хорошей-хорошей жизни… И знаешь, кто… я верю… поможет мне… переступить этот порог?
Она умолкла, открыто и светло глядя на подругу. Надя сидела, грустно поникнув.
— Нет, я тебе ничего не скажу, — вдруг встревоженно произнесла Марина и медленно опустила голову на подушку, отвернула лицо к стене.
Неожиданно подумала о том, что, сколько бы ни протянулось ожидание приезда Стрелецкого — пусть год, пусть два, — она все равно раньше, чем увидит его, не может не только оставить мужа, но ей неловко даже признаться сейчас себе, и тем более подруге, в своем чувстве к Анатолию. Марина не раздумывала уже над тем, любит ли она Федора или нет. Все ее душевные силы были сосредоточены на ожидании Стрелецкого. Федор, как раньше, стоял в стороне. Если она и думала о Федоре, то лишь так, будто вопрос о чувстве к нему давно был решет.
Но сейчас она вдруг вспомнила вчерашнюю беседу с братом. Виктор ей сказал: «Дурные примеры заразительны». Он имел в виду отца. Марина не знала, легко ли отцу было бросить семью, но о том, тяжело ли ей будет оставлять Федора… да еще ребенок… она об этом совершенно не думала! И это ее испугало — самое главное не успела решить!
И, стараясь отдалить эти мысли о главном, чувствуя в них угрозу своему тревожно-радостному ожиданию приезда Анатолия, она опять заставила себя думать лишь о нем. Скорее бы он приезжал! Как медленно ползет время!
Но почему Анатолий ничего не пишет?
Она об этом подумала потому, что не могла ничего отыскать в памяти нового, связанного с их отношениями. У них мало было встреч. Его молчание почему-то не огорчало ее. Она и сама не писала ему.
Ей было хорошо так ожидать Анатолия, без писем, теряться в догадках, рисовать будущую встречу.
— Спи, Надя, — тихо сказала Марина, — уже утро…
Глава семнадцатая
Уже по-летнему буйствовало солнце… Студенты уходили в лес и там, в тени кустов, штудировали книги и конспекты. Скоро экзамены.
Некоторые прятались за плотными дверями аудиторий: пусть в соблазнительно-пряном запахе трав идет раннее лето — лучше не слышать, не знать… В институте последние лекции. Все тише и тише в коридорах. Только физкультурники во главе с Хмурым — «ветераном», как называют его между собой студенты, — не собираются, кажется, сворачивать своей деятельности на каникулы. По-прежнему повелительный бас Хмурого ежедневно раздается на площадке за институтом. Хмурый — друг Ванина с гражданской войны. У него чуть скуластое лицо, на мощной груди алеет орден боевого Красного Знамени.
В одной из свободных аудиторий, около учебных макетов местности, вправленных в деревянные опалубки, занимаются осоавиахимовцы.
Здесь все, как бывает в жизни: равнина с ветряными мельницами и голубыми змейками рек, исхлестанная оврагами, перелесками, дорогами… Черные жучки танков ползут в гору… орудия притаились у леса. Вспыхивают красные, белые, зеленые огоньки. Указка Хмурого руководит «боем».
В коридоре выставлена карта Западной Европы. Ломаная линия флажков ползет вниз — на Балканы, в Сирию…
— Ребята, сбежал Гесс! Сообщение германского информбюро…
— Становись! — на высокой ноте, молодо, без напряжения раздается голос Хмурого.
«Национал-социалистическая партия сожалеет, что этот «идеалист» стал жертвой одной из роковых навязчивых идей».
— По порядку номеров рассчитайсь!
«Он был одержим навязчивой идеей, заключавшейся в том…»
— Смирно! — Аркадий Ремизов обошел команду. — Идем за город. Я вас предупреждал: надеть подходящие костюмы. Соловьев, вы на танцы собрались? Зачем этот костюм?