Ванин закончил и уже сел за председательский стол, а зал все рукоплескал. В-чувстве, которое вместе со всеми подняло Федора на ноги, слилось все: и гордость за себя, за Ванина, за всех, кто стоял рядом, и презрение к Недосекину, и любовь ко всему хорошему и правильному, что составляло советскую жизнь.
А когда профессор Трунов неожиданно для всех, даже для Ванина, объявил, что Недосекин подарил своим хозяевам миф, а не аппарат, — самые главные расчеты хранятся у профессора в несгораемом сейфе, и они нигде не публиковались (даже то, что Недосекин дал, он, как метафизик, поставил с ног на голову, и ни один диалектик не разберется в его мешанине, сказал Трунов под общий хохот), — когда после этого, отвечая на вопрос, считал бы он для себя честью напечататься в заграничном, «недосекинском» журнале, Трунов выразительным басом и торжественно сказал словами Маяковского:
овация грянула с новой силой.
Почему-то только два человека приковали к себе восхищенный взгляд Федора, и с ликованием он молча взывал к одному: «Сережка, сильнее хлопай! Выше голову! Что ты, как не у себя дома, робеешь!»
Рядом с Сергеем стояла Марина. Бледная, она, не отрываясь, блестящими глазами смотрела на президиум — и аплодировала, аплодировала, подняв ладони на уровень липа, забывшись в той же, наверное, страсти, что владела сейчас всеми.
…Общее институтское собрание потребовало от дирекции удаления Недосекина.
Глава восемнадцатая
Перед самым концом учебного года, накануне одного из выходных дней, приехала спортивная команда московского института. Москвичи остановились в городе, в гостинице. Федор, занятый подготовкой к предстоящей проверке договора, не смог навестить Анатолия. А тот почему-то не приехал к нему в общежитие.
На следующий день — на вторую половину его — были назначены спортивные состязания. А перед этим, утром, успешное завершение экзаменов студенты решили отметить пикником на реке.
— Ой, бедненький! Девушки, девушки! Идите сюда! Ах, глупышка маленькая! — восклицала Женя, низко наклонившись к земле и поднимая что-то на руки.
Отставшие Надя, Марина, Федор, Семен и Аркадий поспешили к ней.
Женя держала маленького мокрого щенка. Тупой жалкой мордочкой он толкался ей в ладони и расставлял кривые слабые лапки.
— Что тут? Почему тут? — грозно вопросил Аркадий и нахмурился, пытаясь изобразить, видимо, чеховского «Хамелеона». — По какому случаю тут?
Ребята и девушки окружили Женю.
— Чей щеночек?
— Ой, смешной какой!
— Цуцик, цуцик… Р-р…
— Почему он мокрый?
— Он смотрит?
— Где хозяин? Подать мне хозяина! Я покажу, как собак распускать!
Объявился и «хозяин»: Это был небольшой белокурый мальчик в матроске. Он выбежал из-за кустов.
— Джульбарс! Джульбарс! — и остановился.
Его Джульбарс уже прикорнул на руках у тети.
— Дайте! — просяще, весь сморщившись, сказал мальчик и протянул руку.
— Эге! — сказал Аркадий. — Так это вы хозяин? Это почему же вы, гражданин, собак распускаете, а?
— Я не распускал. Я купал, — ответил мальчик.
— Купал! — Аркадий с шутливым возмущением всплеснул руками. — Да вы представляете, гражданин, что значит купать такую маленькую собаку? Вы ее простудить решили?
— Да пойдемте, что вы связались, как маленькие, — хмуро буркнул подошедший Виктор.
— Нет! — зашумел Аркадий. — Этот инцидент надо обсудить! Товарищи, я обращаюсь к вам! Наказуем поступок данного мальчика или ненаказуем?
— Безусловно, наказуем, — подтвердил Федор.
— За это мама не похвалит, — поддержала Надя.
— Дрянной мальчик, — покачала головой Женя.
Все согласились, что поступок мальчика наказуем.
И скоро они все строго и торжественно сидели на пеньках. Мальчик осмелел, поняв, что взрослые шутят, — стоял с улыбкой, ожидая, что будет дальше.