Разумеется, во всей толпе больше нет и намека на красный цвет, это не может быть случайным совпадением.
Женщина с балкона наклоняется вперед, подставляя лицо свету, и это лицо, которое Юнити меньше всего ожидала увидеть здесь. Сверху смотрит Декка, ее семнадцатилетняя сестра.
— Что ты тут делаешь? — кричит ей Юнити, не в силах понять, что младшая Митфорд, коммунистка до мозга костей, делает на фашистском митинге? Она пришла сюда протестовать? Что бы об этом сказали Муля и Пуля?
— Сейчас не время рассуждать, — кричит Декка. — Просто поднимись по лестнице справа, и встретимся наверху. Здесь безопаснее!
Юнити замечает лестницу, спрятанную под правым балконом, — она пуста, все стремятся в противоположном направлении. Выбравшись из толпы, она мчится вверх по ступеням. Сестра ждет ее наверху, и Юнити еще никогда не была так рада видеть ее. Какое облегчение.
— Декка! — почти кричит Юнити, протягивая руки для объятия.
— Бобо, моя драгоценная Буд, — вворачивает та сразу два прозвища Юнити и похлопывает ее по спине. — Ты цела? Похоже, ты попала в серьезную заварушку. Что ты тут делаешь?
— Это я должна задавать тебе подобные вопросы, младшая сестренка. Муля и Пуля умерли бы, если б узнали, что ты здесь, да еще и с протестующими. Да еще и одна!
— Я не одна, Бобо. Я с кузеном Эсмондом, — она указывает на знакомый силуэт, выступающий из темноты коридора на свет. Мать Эсмонда Ромилли, Нелли, приходится Пуле двоюродной сестрой, как и ее сестра Клементина Черчилль, жена политика Уинстона Черчилля. Что делает младших Митфорд и отпрысков Ромилли и Черчиллей троюродными братьями и сестрами.
Юнити и Эсмонд здороваются, а Декка продолжает:
— Родители разозлились бы не меньше, если бы обнаружили, что ты тут.
— Вряд ли. В конце концов, я старше. И я не одна. Я пришла с Нэнси и Дианой.
— Это гораздо хуже, чем пробраться сюда тайком с Эсмондом, — смеется Дэкка. — Нэнси и Диана уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что к чему. А нам с Эсмондом пока простительны глупости.
Юнити осознает, что должна злиться на Декку из-за сегодняшней акции, но она не может таить обиду на ту, что зовет ее Буд. Пусть Декка заблуждается, сердце у нее — что надо.
— Даже если вы пришли протестовать? От имени коммунистов? — Как только Юнити увидела Эсмонда рядом с Деккой, она поняла, что происходит. Ни для кого не секрет, что Декка симпатизирует коммунистам («Да у нее полспальни оклеено плакатами с серпом и молотом», — думает Юнити), но еще ни разу родные не видели, чтобы она действовала в соответствии со своими убеждениями. А вот шестнадцатилетний Эсмонд из другого теста. Он провозгласил себя коммунистом в пятнадцать и уже успел выпустить журнал, пропагандирующий его взгляды, написал пару передовиц, сколотил собственную политическую ячейку и провел несколько маршей. И хотя Эсмонд — член семьи, Муля и Пуля пришли бы в ярость, узнав, что Декка была здесь, да еще с ним.
Щеки Декки вспыхивают, и Юнити понимает, что подловила ее. Но, по правде говоря, они обе сели бы в лужу, если бы родители обо всем узнали. Декка парирует:
— А что если они узнают, что твой поход сюда — часть грандиозного плана переехать в Мюнхен и стать нацисткой?
— Хорошо, я не скажу Муле и Пуле, если ты тоже промолчишь, — предлагает Юнити, гораздо больше заинтересованная в том, чтобы ничто не помешало ее планам, чем в том, чтобы отвадить Декку от коммунистов.
Сестры пожимают друг другу руки, и Декка произносит:
— Нас здесь не было.
Глава шестнадцатая
НЭНСИ
Я просыпаюсь с шумным выдохом, вырываясь из повторяющегося кошмара, который снится мне после потасовки в Олимпия-холле. Во снах я так или иначе оказываюсь на полу, вокруг меня ноги, а я не могу ни подняться, ни вдохнуть. Но, каким бы ни был сюжет, заканчивалось всегда одинаково: задыхаясь, я жадно делаю последний судорожный глоток воздуха и просыпаюсь.
Я сажусь на постели и тянусь рукой по шелковому стеганому одеялу ручной работы, подаренному Дианой, чтобы коснуться плеча Питера и успокоиться. Но там пусто. Часы на прикроватной тумбочке показывают три часа ночи. Где его, черт возьми, носит? Хотя лучше было бы спросить: почему я удивлена и злюсь? Вечно где-то пропадающий муж — единственное, что есть постоянного в моей супружеской жизни.
Я снова ложусь, ворочаюсь пятнадцать минут и понимаю, что больше не усну. Образы из сна не идут из головы, вдобавок я переживаю, где же Питер. Может, поработать? Приближается срок сдачи черновика моего нового романа «Потасовка», и нам отчаянно нужны деньги, которые я получу, как только его отправлю. Питера опять уволили с работы, и весь его финансовый вклад в семью сегодня — гонорары от редких статей, которые он пишет в газеты.