Я почувствовала, как кольнуло внутри. Что-то... знакомое. Гулкий отклик. Пальцы невольно сжались.
— И что стало с деревней? — спросил Мэй.
— Осталась. Живёт. Но ту девушку больше не видели. Говорят, она отдала своё место в кругу сильных, чтобы однажды вернуться туда, где была нужнее.
Сердце моё билось в груди. Имя… Рреива? Нет, не звучало. Но внутри всё отозвалось, как нота, которую ты не можешь вспомнить, но чувствуешь кожей.
После рассказа стало тише. Надин оперлась на плечо Мэя, он обнял её, прижав губы к её волосам. Она тихо рассмеялась:
— Прекрати, ты щекочешь.
— Тогда отодвинься, — ухмыльнулся он, но обнял крепче.
Я отвернулась, улыбаясь. Пусть у них будет своя история.
Армас подошёл и опустился рядом.
— Сказка цепляет? — спросил он негромко.
— Это не сказка, — прошептала я. — Это... напоминание.
Он посмотрел на меня внимательно, но не стал спрашивать. Просто был рядом.
***
На утро мы снова в пути. Лес просыпался, птицы спорили за ветки. Под ногами хрустела трава, воздух был прозрачным. Я чувствовала, как внутри появляется странное волнение — будто мы приближаемся к чему-то важному.
К вечеру добрались до деревни у реки — тихой, с выцветшими ставнями, запахом дыма и мяты, медленным плеском воды у берега.
Караван остановился у центральной площади, где несколько стариков уже собрались, глядя на нас настороженно, но без враждебности. Кто-то спросил, не нуждаемся ли мы в воде, кто-то предложил хлеб да соль. Всё казалось привычным, почти мирным, пока не раздался крик.
— Он снова туда пошёл! Лио! ЛИО, ПРОКЛЯТЫЙ МАЛЬЧИШКА!
Из переулка выбежала женщина — высокая, иссохшая, с трясущимися руками. В голосе её было больше злости, чем тревоги. За ней, спотыкаясь, плёлся мужчина с перевязанной рукой.
— Тень в колодце, она опять его тянет, слышите?! — выкрикнул он. — Ребёнок проклят!
Мои пальцы похолодели. Колодец?
— Ивения, — окликнул Армас, но я уже шла. Почти бежала.
На краю деревни, там, где плетень уходил в поросшие кустарником поля, стоял мальчик. Один. Тонкий, в обтрепанной серой рубашке. Волосы светлые, почти прозрачные, вьющиеся мелкими кудряшками, растрепаны в беспорядке. Глаза — огромные, испуганные.
Воздух вокруг него дрожал, будто над горячим камнем. Тени вытягивались к нему по земле, извиваясь, как живые.
— Лио, — прошептала женщина, подбежав сзади. — Уродец... зачем ты опять...
Я подняла руку, не глядя на неё, будто этот жест был способен защитить ребенка от теней.
Тени отпрянули, когда вспыхнул свет. Я почувствовала, как дрожит земля под ногами — не от магии, а от того, что в нём. Страх. Отчаяние. Отверженность. Слишком знакомое чувство.
Я опустилась на колени.
— Всё хорошо, — сказала тихо. — Я с тобой.
Мальчишка шагнул ко мне и уткнулся лбом в моё плечо. Дрожал. Ничего не говорил.
Позже, у костра, когда деревня вновь притихла, старейшина рассказал: Лио — сирота. Мать умерла зимой, отец — шахтёр — пропал в обвале. Его взяла тётка. Но ребёнка она не хотела. Говорят, Лио "чует вещи". Видит. Слышит. Не как все. Его били за это, запирали в погребе. Неделю назад он ушёл ночью и вернулся с обгоревшими руками. Сказал, что светился в темноте. С тех пор — начались странности.
— Он дитя магии, — сказал Армас хмуро. — И его пытались затоптать, как сорняк.
Я посмотрела на мальчика. Он сидел у костра, скрестив ноги, закутанный в плащ, который кто-то из наших ему дал. Не спал. Просто смотрел в огонь, как будто боялся, если моргнуть — он исчезнет.
— Мы не можем его оставить здесь, с этими людьми, — сказала я.
Никто не возразил. Даже караванщик только вздохнул и кивнул.
Я подошла к Лио и присела рядом.
— Ты хочешь поехать с нами?
Он не сразу ответил. Потом поднял на меня глаза — зелёные, глубокие, слишком взрослые для своих лет.
— А... я не буду мешать?
Я обняла его.
— Мы будем очень рады, если ты составишь нам компанию.
Он медленно, неуверенно положил голову мне на плечо, взял за руку. Маленькая ладонь — холодная, поцарапанная.
— Я знал, — сказал он. — Ты настоящая. Ты меня не испугаешь.
У меня в груди защемило.
Он прижался лбом к моей руке. Я почувствовала, как откликнулась где-то внутри тёплая, забытая часть меня. Не как вспоминание — как признание.