- Наверное, ты прав, дед, - сказал я, - мне этого всего действительно - не представить.
Я распрощался с дедом, сел в свой Ниссан. Меня колотила мелкая дрожь, идти так к Шеферше было нельзя. Да и время еще есть. Я оставил машину на стоянке у парка и решил дойти до места назначения пешком. Сумку с ноутбуком - на плечо, и вперед. Благо, погода располагает.
По дороге я снова позвонил Максу - по-прежнему никаких известий от него. Это очень странно и нехорошо.
Что-то изменилось сегодня в нашем деле. Наверное, разговор с Шварцем можно назвать переломным моментом. Во всяком случае, сейчас я уже четко понимал две вещи: во-первых, я буду заниматься этим делом , даже если мне за него совсем не заплатят.
Во-вторых, когда я найду девочку - а я, конечно, ее найду, я трижды подумаю, стоит ли возвращать ее Шеферше. И даже сообщать о том, где она.
Нет, про отца и Лауру я понял все еще вчера. Но вчера это было на стадии прозрения, догадки, внезапной гипотезы, изменившей мою точку зрения на взбалмошную пресыщенную девчонку, которая от жира бесится.
А сегодня я уже знал это совершенно точно.
Наверное, мотивы отца с начала были более благородными. Он искренне хотел воспитывать дочь. Но появилась новая семья, сын... а девочка оказалась непростая, начались проблемы в школе, пришлось обращаться к специалистам, и все равно. Учителя вызывали родителей в школу, ходил туда обычно сам Шефер - жена от попыток воспитывать падчерицу самоустранилась, видимо, неудачными были эти попытки.
Он обещал учителям, что побеседует с дочерью. И в самом деле беседовал. Конечно, он не наказывал ее физически, мы же не в средние века живем. Вызывал к себе в кабинет, обсуждал ее поведение в школе. Иногда, возможно, накладывал какое-то наказание - вроде домашнего ареста или недели без мороженого. По правде сказать, Шефер не знал, что делать с этой девочкой. Если бы она плохо училась, безобразничала - тут было бы проще, это он мог понять. Но она вела себя слишком вызывающе, говорила слишком по-взрослому правильно... Она раздражала, если сказать откровенно. И может быть, больше всего раздражало то, что ее и не за что было ругать. Получалось, что Шефер вынужден в школе выслушивать всякую ерунду, а претензии даже предъявить некому. Нельзя же всерьез требовать "а ну немедленно начинай интересоваться шмотками и общаться с девочками, как все нормальные подростки". А когда он начинал про участие в уроке, Лаура вполне резонно напоминала, что она - одна из лучших учениц класса, и что бОльшая часть работает на уроке значительно меньше, чем она.
Вообще она была очень рассудительная, возражала логично, резонно. И в то же время она была виновата. Это раздражало. Шефер ощущал, как в горле поднимается страшный, неконтролируемый ком ярости - еще немного, и он не выдержит, хлестнет по этой наглой, самоуверенной девкиной роже. Но конечно, трогать ее было нельзя, у них же приличная семья, и Шефер отходил к столу, пил минералку, успокаиваясь и приводя мысли в порядок.
Но однажды в нем что-то сломалось.
Ей исполнилось тринадцать. И вот опять начался этот тягостный разговор, это исполнение родительского долга, доводящее до исступления... Шефер перечислял учительские претензии, Лаура возражала. Он не выдержал и взревел. Девочка испуганно замолчала, отшатнувшись, схватившись за край стола.
И тогда он вдруг увидел ее в другом свете.
Наверное, был включен только торшер. Шефер очень устал на работе, была планерка, встреча с клиентами, голова гудела, как чугунная. Лаура стояла перед ним навытяжку - маленькая, испуганная. И вдруг он увидел, что под ее блузкой уже выделяются вполне заметные полушария. Наверное, она была в мини-юбке, в очень легкой одежде - дома ведь. И возможно, как раз было жаркое лето.
Шефер был как раз в том состоянии, когда хочется избить дочь, сделать все, что угодно, лишь бы она заткнулась... прекратила бы выкрутасничать. Была бы нормальной, как все. Темная ярость поднялась и захлестнула его - но вдруг новый взгляд преобразил ситуацию.
Это был не мерзкий ребенок - а маленькая стерва, маленькая, но уже расчетливая и умная женщина.
И Шефер не выдержал.
Наверное, в первый раз, после того, как он получил удовлетворение, он был уверен, что небо обрушилось, и все кончилось для него.