Она шепнула:
— Хочу. Я потому к вам в служанки и напросилась. В благодарность за доброту. Вы не подумайте, я все помню…
У него еще в достатке было времени, чтобы обговорить все с Малевин. Раэл обнаружил, что когда он стоит, его трясет, у него все двоится перед глазами если он делает над собой усилие и слишком долго ходит. И все же, с каждым днем он становился все сильнее. Уже наступила осень. Дожди, дожди… скоро путешествовать пешком да и верхом станет сложно.
Бежать надо сейчас.
— Где твоя бабка? — спросил Раэл у Малевин как-то раз, во время своего однообразного похода от одной стены до другой.
Девушка опустила глаза.
— Она умерла. Я потому сюда и вернулась.
— А как ты снова разум обрела?
— А я его и не теряла! Госпожа… она много что с разумом сделать может. Страшного и прекрасно.
— Прекрасного?
Малевин усадила короля на свою кровать, доверительно шепнула на ухо:
— Перед тем как забрать душу, она исполняет любое желание. Только не на самом деле, в голове…
— Понятно.
— Я должна была вас запугать. Чтобы вы не совались в замок.
— Вышло ровно наоборот.
— Значит именно этого она и хотела.
Малевин встала, отвернулась, сделала вид, будто поправляет убогую королевскую постель.
— Я вас хорошо запомнила. И леди Женевьев тоже. Вы были такой красивый!
— Я? — удивился Раэл. О внешности своей, угловатой и нелепой он иллюзий не питал. Разве что глаза хороши, миндалевидные, темно-синие. Он тряхнул головой. Нашел о чем думать.
— Я вас выведу, — спокойно сказала Малевин.
— И пойдешь со мной?
— Да…
Это все вышло очень легко. Очень, очень легко, и не боли у Раэла голова, он наверняка бы задумался, отчего все так легко у них вышло, отчего никто не проверил, кто скрывается под плащом, кто уходит из замка на рассвете вместе с лекаркой, тащит за ней мешки и корзины, якобы в лес, собирать лекарственные травы.
Через сутки или чуть больше, Раэл ковылял как мог быстро, борясь с дурнотой и головной болью, они вошли в ворота замка тестя. И тот бросился в ноги своему королю:
— Простите, государь, что не поверил вам, что не верил вам и Женевьев!
Это имя смогло прояснить туман в голове.
— Что Женевьев? Как она? Как…
Кто-то взял его под руку, он благодарно оперся о крепкое плечо.
— Она здесь. Лекари не велели ей путешествовать, но она осторожненько, всю дорогу лежала…
Раэл обернулся на голос:
— Атристир! Братец! Ты так вырос!
Они обнялись. Атристир сказал:
— Крепко тебе досталось. Тебя пытали?
— Нет, — шепнул Раэл. — Там было кое-что другое…
Атристир спокойно кивнул, не требуя объяснений.
— Проводи меня к Женевьев…
Раэл оглянулся. Малевин куда-то пропала. Атристир увлек его подальше под своды замка, от которого Раэл, оказывается отвык.
Женевьев он нашел в ее старой девичьей комнате, в окружении жриц и служанок, без головного убора, с обрезанными коротко волосами — должно быть пожертвовала в храм… Открытая шея в колечках и завитушках коротких локонов сделала ее такой маленькой, хрупкой и беззащитной. Вперед выдавался только живот.
— Здравствуй, — сказал Раэл. И попытался улыбнуться, сделал шаг вперед, спрятал лицо в ее маленьких теплых ладонях. Слышал, как шелестят юбки служанок и жриц, покидающих комнату.
А ночью Раэла разбудила жрица, сказала хриплым шепотом:
— Молитесь, Ваше Величество, иных средств нет…
Он встал, с удивлением понял, что не болит больше голова. Жрица полила ему из кувшина, подала полотенце.
В маленькой девической комнатке, с недовышитым гобеленом на больших пяльцах, со статуэткой Госпожи Света, она сидит за веретеном, это домашняя, а не храмовая статуэтка. Русая коса спускается на пол, это волосы Женевьев.
И на девичьей, узкой кровати она — тоненькая и слабая. Раэл чувствует запах боли, страха и крови. Здесь много женщин, здесь происходит таинство, здесь нет места мужчине, а она просит:
— Останься, прошу тебя, останься.
Одна из повитух кладет руку королю на плечо.
— Выдержите? Обычно мужчины ждут в другой комнате…
Раэл отвечает грубовато:
— Что я крови не видел?
Повитуха начинает:
— Это совсем не то, Ваше Величество…
Испуганная девочка на кровати вдруг превращается в строгую королеву.
— Оставь. Я хочу, чтобы он был рядом со мной.
Часы тянутся, тянутся, Женевьев сама командует родами в перерывах между забытьем и мучительными схватками.
— Я не смогу родить, — говорит она, когда ее ставят на ноги, давят на живот, помогая ребенку опуститься. — Я предлагаю иссечение. Спасем хотя бы его.