На виске ее капелька пота. Раэл целует ее в висок.
— Нет, нет. Нет, Женевьев. Если кого спасать то тебя. Слышишь? Ты мне важнее. Я люблю тебя.
Он впервые сказал ей об этом, о своей любви, в которой прежде был не уверен. Теперь, пройдя сквозь боль страх, кровь и пот, и найдя ее в боли, и страхе, крови и поту, он полюбил бы ее даже если бы не любил раньше…
Женевьев прижалась к его груди, задышала, как загнанное животное. И снова все начиналось сначала. Где Тень? Он ведь сумел бы помочь…
Женевьев шептала:
— Это как в сказках да? Как в сказках… король-отец возвращается с войны, королева-мать на сносях ждала его, ждала его, ждала, дождалась… На него она взглянула… ты не помнишь? Что было дальше?
— Нет, — отвечал Раэл, поудобнее перехватывая это тонкое тельце, чтобы помочь, и не причинить боли. — Это не сказка, любовь моя… У нас все будет по-другому.
За окнами забрезжил рассвет, когда в комнату, воздух в которой вдруг стал вязким и густым, будто расплавленное стекло, вошла Госпожа Лишенных Теней.
Она улыбнулась, и он узнал в ее улыбке черты своей спасительницы, Малевин.
— Ты сам пригласил меня в этот дом, королек. И я пришла.
— Где Малевин? — спросил он настороженно, прижимая жену к груди.
Она прошла в самый угол, соблазнительно покачивая бедрами. Теперь на ней было надето черно-зеленое платье, дорогое, вышитое по подолу маленькими паучками. Госпожа Лишенных Теней обогнула стоявших перед ней без движения застывших, словно мухи в янтаре служанок, повитух, и жриц, уселась за веретено. Насмешливо скопировала позу домашней статуи Госпожи Света.
И спросила, как ни в чем не бывало:
— Вы хотите чтобы ваш ребенок родился здоровым?
У Женевьев подогнулись колени, Раэл едва сумел ее удержать.
— Да, да, — горячо прошептала она. — Больше всего на свете!
— Не смей! — Крикнул Раэл. — Не смей, тварь! Женевьев, я приказываю тебе…
И вдруг обе женщины рассмеялись, очень похоже рассмеялись. Женевьев от смеха резко согнулась, он крепче прижал ее к себе…
— Здесь твои приказы не имеют силы, королек, — сказала Госпожа Лишенных Теней. — Помолчи.
И Раэл почувствовал, что челюсти его намертво склеились. Госпожа Лишенных Теней подошла ближе, коснулась пальцем подбородка Женевьев, заглянула ей в глаза:
— Этой высшей драгоценностью каждый человек распоряжается сам. Ни короли, ни жрецы, ни иные господа, ни супруги, не имеют власти над чужими душами. Над телами и разумами сколько угодно. Кроме одного случая…
Внутренности Раэла крутило от страха. «Какой же я трус», — с тоской подумал он. Одновременно с Женевьев они произнесли:
— Да, забирай!
— Нет, возьми мою, их не трогай!
Госпожа Лишенных Теней хлопнула в ладоши.
— Люблю иметь дело с благородными и безмозглыми людьми!
Если бы потом, после всего, что случилось, Раэл мог бы видеть кошмары, именно эта сцена виделась бы ему каждую ночь, так он по крайней мере думал позже. Госпожа Лишенных Теней стояла так близко, что он видел зрачки в ее глазах, нечеловеческие, похожие на паутину.
— Надеешься на своего дружка, королек? Он не придет, он угодил в ловушку, выход из которой найдет не скоро. Ты, и весь этот мир, — Госпожа Лишенных Теней сжала руку в кулак. — Все здесь в моей власти, милый мой.
Она протянула вперед руки, левую — к Женевьев, правую к Раэлу. Руки удлинились, похожие на двух белых извивающихся змей. Они, минуя все преграды — одежду, и плоть, и кости, прошли насквозь их тела, и вернулись обратно, и в каждой ладони сияло по маленькому солнцу. Сияющие звезды, и с левой ладони звезда будто бы двойная. Раэлу позже казалось, что именно в этот момент он поседел, когда понял, что значит эта двойная звезда.
Госпожа облизнулась.
— Отданные в страдании, в жертвенном порыве души — самые ценные, — сказала она.
И Раэл ощутил сосущую пустоту в груди.
— Ненавижу… — сказал он, и сам почувствовал, как нелепо стало это слово, ничего не значащее, пустое слово, и что ненависти нет, и любви, и страха. И его, Раэла тоже больше нет. Женевьев повернула к нему лицо, и на нем было написано то же самое.
Женевьев прикрыла глаза.
— А теперь… — сказала Госпожа, и осеклась, ее лицо исказила гримаса. — Не может этого быть!
Она прижала кулаки к груди, съежилась, прошипела:
— Но ты от меня не уйдешь, придешь… по зову души. А сейчас я нужна в другом месте. Вот тебе мой дар, Раэл, пойми что я милосердна — они уйдут без мучений.
Потом почернела и… исчезла. И воздух перестал быть густым и вязким, и забегали служанки, и Женевьев через час разрешилась от бремени… Ребенок был мертв. И Женевьев ушла вскоре. Он закрыл ей глаза, и остался один. С пустотой в груди, с тишиной в разуме.