У нее появилось тело. И кто-то сказал губами Малевин:
— Пока мужчины воюют, женщины могут попробовать договориться, разве нет?
Прояснилось зрение.
Комната без окон, без источников света, но Малевин увидела все ярко и четко. Женщину невообразимо прекрасную, невообразимо холодную, одетую в расшитое паучками платье. Паучиха?
И эта злобная красавица сказала.
— Нет, госпожа. Мы договоримся. У тебя есть Тень. И я хочу себе рыцаря. Самого лучшего.
И снова губы Малевин зашевелились сами, без ее участия.
— Зачем он тебе? Столькие из твоих слуг, и просто из людей, не способных отличить тьму от света готовы лежать у твоих ног. Почему он?
— Он сопротивляется. Они — ссылаются на мою милость, выторговывая что-то для себя.
— Ты знаешь основу основ всех миров, милая. Свобода выбора. Ни одно свое дитя я не отдам тебе добровольно.
— Сам он моим не станет.
— Значит так тому и быть.
— Когда-нибудь мы сразимся, и я займу твое место.
— Ты сделала свой выбор. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы он принес в миры как можно меньше боли.
Паучиха встала.
— Мне еще никто так не противился. Я была с ним разной — и жестокой, и доброй, и загадочно, и дружелюбной, и милосердной. Ни одна из моих масок не прельстила его! Да что с ним не так?!
— Таких людей много, моя дорогая. Просто прежде ты не обращала на них внимания. Такие казались тебе пылью под ногами. Быть может ты взрослеешь? Учишься любить?
Паучиха отвернулась.
— Любовь… что это? Скажи… ты любишь меня?
Малевин почувствовала, что в горле пересохло. И снова губы зашевелились сами:
— Я люблю всех своих детей. И тех, кто радует меня… И тех, кто причиняет боль. Последних, может быть, даже сильнее.
— Зачем? — Тихо спросила Паучиха.
— Потому что они и сами-то себя не любят, и другим не дают. Значит кто-то должен любить их вдвойне.
— Это бессмысленно.
— Вероятно ты права. Но кто сказал, что во всем должен быть смысл? Когда я создавала миры, во мне было слишком много любви. Мне нужны были те, кто сможет ее получить.
— Теперь, — усмехнулась Паучиха, оборачиваясь, — ты переменила мнение? Глядя, как твои дети и разрушают свои обиталища, и убивают друг друга?
— Нет, — вздохнуло тело Малевин. — Я поняла, что моей любви недостаточно. Они сами должны научиться друг друга любить.
— Значит ты признаешь свою ошибку? — Злорадно спросила Паучиха.
— А разве я ошиблась? Я лишь получила не тот результат, которого хотела. Но я не могу назвать содеянное ошибкой, милая. Попробуй и ты поступить так же.
Паучиха усмехнулась, снова села напротив.
— Ты хочешь сказать, что могла бы простить меня?
— Я тебя давно простила. Дело за тобой.
— Просить тебя, о Светлая Госпожа? Такую вот всемогущую, и безупречную, не делающую ошибок?
Тело рассмеялась.
— Нет, нет! Простить саму себя! Простить себя за то, что ты сделала с собой и другими. Пока ты этого не сделаешь, все мои слова — пустая шелуха.
— Ты думаешь, мне станет легче?
— Я разве о легкости говорю?
«А Раэл, — подумала Малевин. — Ему-то за что себя прощать?»
И почувствовала, будто солнечный луч коснулся щеки.
«Здравствуй малышка. Откуда ты здесь? Ага, вижу»
Перед внутренним взором Малевин замелькали яркие картинки. Вот она в алом платье, вот роза в ее руках, вот она в объятиях Реала… Вот ее осыпает золотым песком из разбитых часов.
Какое-то время женщины молчали. Потом Паучиха сказала:
— Мы так ни до чего не договоримся.
Губы Малевин ответили.
— Я думаю, продолжим чуть попозже, милая. Когда ты станешь уступчивей.
— Разве у тебя есть время ждать? Не забывай — твой рыцарь у меня. В моей ловушке.
— Я помню об этом. Время… да. Это единственное, чем я не управляю.
Паучиха усмехнулась, коснулась висевшей на молочно-белой шее подвески в виде песочных часов.
— Эта девка, чье тело ты заняла, она будет помнить о происходящем?
— Нет, милая. Эта несчастная селянка ничего помнить не будет. Я могу подлечить ее тело?
Паучиха пожала плечами.
— Желание гостя — закон. У меня полно дел, Светлая Госпожа, и помимо тебя. Поторгуемся чуть позже. Видимо тогда, когда ты поймешь, что свою Тень без моей помощи освободить ты не сможешь.