В течении следующих нескольких дней мы продвигались очень медленно, по крайней мере так считали те, кто ехал в авангарде, потому что через каждые несколько часов приходилось останавливаться и ждать, когда подтянется обоз. Тем не менее, дорога была легкой, так что ежедневно мы проходили миль пятнадцать.
С каждым переходом к нам присоединялось все больше и больше вассалов короля, и каждый из них приводил своих людей: не только рыцарей, но и копейщиков и лучников. Они приходили небольшими отрядами — чаще по пять, десять человек, но иногда и по пятьдесят — и им были рады. Армия медленно росла, и я обнаружил, что мои опасения идут на убыль, а уверенность возвращается. Хотя не полностью, потому что большинство из этих новичков являлись прямо от пиршественного стола или с охоты, не подготовившись толком к походу в суровых условиях зимней кампании. Но по мере приближения к Эофервику все свободное время мы тратили на обучение, и каждый вечер среди холмов раздавался звон стали.
Земля постепенно стряхивала с себя зимнее оцепенение, и дни становились заметно теплее. Ветер уже не казался таким ледяным, а когда мы поднимались по утрам, почва уже не была такой промороженной; все это помогало нам поднять настроение на марше. Даже в нашем небольшом отряде я уже свободно разговаривал с Филиппом и Годфруа, ссора в Уилтуне почти забылась, напряжение исчезло. Один Радульф держался особняком, но, покрайне мере, не так враждебно, так что я был доволен. По правде говоря, впервые за долгое время я чувствовал себя почти счастливым. Я был рад вернуться от подозрений в заговорах, от нарушенных клятв к простой и привычной жизни солдата. Хорошо было находиться не среди святош обоего пола в рясах, а рядом с братьями по оружию, людьми меча. Такой стала моя жизнь в тринадцать лет, и такой она оставалась до сих пор. Милорд мог быть уже мертв, но я пока был жив, и до тех пор знал, что моя цель состоит в том, чтобы сражаться.
Новости были все те же, и за четыре дня мы узнали не многим больше того, что сообщил нам Роберт; но на пятый день после нашего вступления в армию король послал разведчиков проверить обстановку. В тот же вечер они вернулись с известием, что Мале еще держится, потому что они видели черно-желтое знамя, развевающееся над башней замка. Но это было не большим облегчением, потому что число мятежников росло, говорили, что к ним присоединилось около пятисот ополченцев из Линколиашира. Но даже если этот слух был верным, они оказались единственными англичанами к югу от Хамбре, кто взялся за оружие. Остальные отказывались выступать ни за одну из сторон. С одной стороны они не были готовы воевать против родичей, а с другой опасались бросить вызов законно коронованному и богоизбранному королю. Я подозревал, что больше всего они боятся возмездия, если выберут не ту сторону, и надеются отсидеться в своем уголке вместе с тараканами. По крайней мере, Эдгар потерял потенциальных воинов, и это уже было хорошо.
Конечно, у противника были собственные разведчики, и мы часто замечали темные силуэты всадников, наблюдающих за нами с дальних холмов; но они быстро скрывались в лесу, как только мы отправляли партию охотников, чтобы перехватить их. Этлинг знал, что мы приближаемся.
Был поздний вечер шестого дня, когда из головы колонны пришел приказ остановиться и разбить лагерь. Я не узнавал здешние места, хотя это была та самая дорога, которой мы шли два месяца назад на Дунхольм, и я знал, что мы находимся не далеко от Эофервика, думаю, не больше дня пути.
На закате дня король призвал ближайших дворян к себе в палатку, без сомнения, чтобы обсудить с ними, как лучше напасть на город. Робет, как сын виконта, был среди них; он взял собой Анскульфа и еще двоих. Пока их не было, мы сидели перед палаткой, занимаясь заточкой мечей и проверкой кольчуг. Некоторые ели, многие пили. Все знали, что боевые действия начнутся в ближайшее время — завтра, послезавтра или через день — поэтому старались наслаждаться оставшимся нам временем, как могли. Люди Роберта рассказывали о сражениях, в которых участвовали, об убитых врагах, мы с Эдо и Уэйсом в свою очередь поделились байками о Майене и Варавиле.
Солнце уже село, и костры со всех сторон ярко горели в темноте. На нас опустилось молчание, можно было услышать только скрежет стали о камень и потрескивание пламени, когда Эдо достал флейту и начал играть.
Его пальцы легко двигались вдоль трубки, и мелодия поднималась от тихой ноты до громкой трели и обратно, сначала медленно, почти скорбно, прежде чем рассыпаться бешеным каскадом звуков, напоминающих звон клинков в бою, так мне казалось. А потом так же внезапно ритм замедлялся, мелодия стихала, чтобы замереть в прощальном печальном звуке, который Эдо выдувал на последнем дыхании, пока все не замолкло опять.