— Миледи, — произнес капеллан, отводя глаза от меня, — лорд Гийом очень умный человек. Я уверен, что он добьется успеха и без нашей помощи. — Он сделал глубокий вдох. — Уже очень поздно, дорога до Лондона будет долгой. Мы должны попытаться поспать.
— Мудрая идея, — сказал я равнодушно. Это был длинный день. Если бы кто-то сейчас сказал мне, что только сегодня утром нортумбрийцы подошли к Эофервику, я бы не повел. — У нас впереди еще много дней пути. Лучше отдохнуть сейчас, когда у нас есть такая возможность.
И все же Элис смотрела на меня; она не двигалась, губы все еще дрожали. Наконец Гилфорд сказал:
— Миледи… — и она отвернулась, снова приподнимая свои юбки.
Беатрис подождала еще мгновение, ее потемневшие глаза, не мигая выдержали мой взгляд, затем она последовала за своей матерью.
— Ты был слишком груб, — сказал капеллан, когда они уже не могли нас услышать.
— Что бы ты хотел от меня услышать? — спросил я. — Что все будет хорошо, и Мале будет жив-здоров? Я не могу этого знать, а они не поверили бы мне, даже если бы я повторил это десять раз.
— Они не привыкли к такому обращению, — ответил Обер. — Им нужно немного утешения.
— Даже если это утешение будет ложью?
Я не хотел их обидеть, но я не мог заставить себя сказать что-то, что будет по меньшей мере нечестным.
— По крайней мере, я ожидал, что ты сможешь быть хоть немного вежливее, — сказал Гилфорд. — Просто проявишь любезность.
Я посмотрел в сторону реки, качая головой.
— Танкред, — продолжал Гилфорд, и предупреждение звучало в его голосе. — Вспомни, что лорд Гийом сделал для тебя и о чем он тебя просил для своих женщин. Ты не обязан развлекать их своим обществом, но ты должен проявить уважение, которое они заслуживают.
— Я постараюсь, отец, — сказал я, больше для того, чтобы угодить ему, потому что все равно чувствовал себя правым.
— Это все, о чем я прошу, — сказал Гилфорд. — Сейчас я должен отдохнуть. Я желаю тебе спокойной ночи.
Он присоединился к обеим леди, помогая им расстелить одеяла и устроиться на ночлег.
Обер продолжал смотреть на меня, в его взгляде ясно читалось неодобрение, но я выслушал уже достаточно упреков и не собирался слушать их и дальше.
— Что? — Сказал я.
Он не стал отвечать, а вместо этого взял мешок, развязал его и начал раздавать лепешки гребцам, продвигаясь вдоль рядов к носу.
— Ешьте, — сказал он. — Ешьте и собирайтесь с силами, вам снова придется грести.
Гребцы издали дружный стон.
— Да! — Он повысил голос, чтобы перекричать их. — Враг может преследовать нас, а мы еще далеко до Алхбарга.
— Обер, — сказал один из них, самый старший, с сединой в бороде. — Мы гребем от самого Эофервика. Сегодня мы больше уже не можем.
С каменным лицом капитан повернулся к нему, он посмотрел из конца в конец судна, окинув взглядом всех мужчин.
— Чем дальше мы уйдем сегодня, тем меньше нам придется грести завтра, — сказал он. — И если на реке еще есть английские корабли, то лучше, если мы встретимся с ними под покровом темноты, когда их команды будут спать, а не при свете дня, когда они будут бодрые и злые. — Он снова пошел между гребцами. — Сегодня вы работали, как никогда. Все, о чем я прошу, это тридцать человек на веслах на несколько часов. Всю ночь будем грести по очереди. — Он дошел до конца ряда и достал последний хлеб. — А сейчас мы поедим.
Вскоре весла были снова опущены в воду, и барабан Обера начал отбивать ритм более медленно, чем раньше, но так же неуклонно. Гребцы быстро вошли в ритм, мы с Эдо, Филиппом и Радульфом присоединились к ним, а Уэйс и Годфруа воспользовались возможностью и завалились с спать с остальной частью команды на корме. Прошло немало времени с тех пор, когда я греб в последний раз, и я был удивлен, сколько сил нужно приложить, чтобы протянуть лопасть весла под водой и снова поднять его для нового гребка — таким тяжелым оно оказалось. Но, хотя поначалу моя спина и руки протестовали, боль скоро утихла, и я подчинился общему ритму. Все мысли о Мале и Эовервике покинули мою голову, больше ничего не имело значения, не существовало ничего, кроме меня самого, весла в моих руках и бесстрастного гула барабана.
На следующий день я проснулся на рассвете, когда первые проблески солнца над горизонтом превратили воду в мерцающее золото. Все весла были убраны внутрь, большинство гребцов лежали рядом со своими рундуками, свернувшись калачиком под одеялами. Но ветер поднимался, порывами налетая из-за кормы, и Обер на средней палубе скомандовал поднять и развернуть парус; его черные и желтые полосы выгнулись дугой, толкая нас вниз по реке.