— На меня напали, — возразил я, это были не самые мудрые слова, потому что он сразу должен был принять их за признание вины, но я взял на себя ответственность и должен был объясниться. — Я защищался.
Он слегка вскинул голову и посмотрел на меня поверх своего длинного носа. Слабая улыбка расползлась по его губам.
— А ты знаешь, — спросил он, — что за применение оружия в королевском городе полагается штраф?
— И какой же?
– Штраф… — медленно произнес он, словно для того, чтобы я не пропустил ни слова, — в виде конфискации меча.
Я сглотнул и подумал, не пора ли бросаться наутек. Хотя я понимал бесполезность этой попытки: они верхом на лошадях и легко поймают меня, а бегство только укрепит мою вину в их глазах.
— Давай сюда меч, — зарычал рябой.
Я взял его за клинок и осторожно, чтобы не порезаться, протянул ему рукоятью вперед.
Он подозрительно посмотрел на меня сверху вниз и взял меч.
— Ты шел по улице с обнаженным мечом, — сказал он.
— Мои ножны лежат здесь, — сказал я и указал на пятачок снега, который сейчас закрывал то место на обочине дороги, где я сбросил портупею.
Он посмотрел в направлении моего пальца, потом снова на меня. В его глазах ясно читалось презрение.
— Это правда, — настаивал я. — Все, что я сказал, правда.
— Пойдешь с нами, — заявил рябой.
Он дал сигнал своим людям, которые спрыгнули с коней и схватили меня за руки. Я попытался стряхнуть их, но они вцепились крепко, заламывая мне руки за спину.
— Мале услышит об этом, — сказал я сквозь стиснутые зубы, когда они потащили меня по улице. — Он пообрубает вам руки, клянусь.
— Подождите! — Голос звучал повелительно.
Рыцари остановились. Я повернул голову, глядя из-за плеча. Голос раздавался из середины толпы.
Зрители расступились и благообразного вида человек в черном плаще выехал вперед. Черты его лица были угловатыми, нос длинный; он выглядел моим ровесником или чуть старше. У меня было чувство, что я уже видел его раньше, но не мог вспомнить, где и когда. Он прямо сидел в седле, приближаясь к нам. С его пояса свисали ножны, по всей длине украшенные алыми самоцветами, замысловатый золотой узор извивался вокруг них.
— Как тебя зовут? — спросил он меня, его голос звучал спокойно.
За ним ехал еще один человек в более скромной одежде — слуга, решил я.
Он был худой, с чисто выбритыми щеками и шеей, и такой бледный, что я подумал, уж не выходит ли он из дома только по ночам.
— Милорд, — сказал рябой. — Извиняюсь, но мы должны доставить этого человека к риву города. Там его допросят.
— Меня зовут Танкред Динан, — перебил я его.
Человек в черном уставился на меня, хотя его взгляд нельзя было назвать враждебным.
— Ты знаешь моего отца?
— Вашего отца? — Повторил я, прежде чем понял, почему мне знакомо это лицо.
Действительно, теперь я ясно видел сходство не только в чертах лица, но и в посадке головы и в наклоне плеч.
— Гиойм Мале, Синьор Гравилля из-за моря. Ты знаешь его?
— Я у него на службе, милорд.
Насколько я помнил, виконт не упоминал ни о каком сыне. Хотя это само по себе мало значило, почему он должен был говорить со мной о своей семье?
— Милорд, — повторил рябой с ноткой отчаяния в голосе. — Позвольте сказать, что сейчас не время для бесед. Нам пора идти.
— Какие у вас нему претензии? — спросил его человек, назвавшийся сыном Мале.
— Он обвиняется в нападении с оружением на своего товарища-француза.
— У вас есть свидетели?
— Есть один, милорд, — сказал один из рыцарей, толстый и неуклюжий, выглядевший слишком большим для своих доспехов.
Он указал на старуху, она отпрянула в толпу.
— Всего один свидетель, — сказал сын Мале. — к тому же женщина, да еще и английская.
— Всегда можно найти других, — мягко возразил рябой. — Нельзя отмахиваться от такого дела.
Сын Мале обратился ко мне:
— А что ты скажешь? Ты поднял оружие против соотечественника?
Я колебался, испытывая соблазн отказаться от своего признания, тем более, что он, похоже, был склонен помочь мне. Но если я так сделаю, то все увидят, что я даю ложные показания, а это было так же плохо, если не хуже, чем нарушение общественного порядка.
— На меня напали, милорд, — сказал я, повторяя сказанное раньше. — Я только защищался.
Он медленно кивнул, и я почувствовал, как мое сердце сжалось; похоже, я дал неправильный ответ. Он посмотрел на слугу, но тот лишь моргнул и пожал плечами.
— Значит, вы считаете, что он может говорить неправду? — спросил он наконец.