На холме за Вестминстером стояли сотни палаток со знаменами всех цветов, развевающимися над ними: красными и зелеными, синими и белыми. На склоне под лагерем был возведен деревянный частокол, огораживающий большое пространство, внутри которого были собраны все королевские лошади. Я не знал, как много людей расположилось здесь. Вигод говорил, что король собрал восемьсот рыцарей и пеших ратников, и, если судить по количеству палаток и знамен, он был прав. Но даже если все они были опытными бойцами, это воинство не было похоже на армию, способную отбить Эофервик.
Я вздохнул, но промолчал, хотя при взгляде на Уэйса заметил выражение его лица, и понял, что мы думаем одинаково.
Темза отклонилась далеко на юг, а мы оказались посреди пашен и холмов, покрытых негустым лесом. Стояла тишина, нарушаемая только далекими криками птиц, скрипом веток на ветру и хрустом камешков под копытами наших лошадей. Довольно часто нам попадались другие путешественники: крестьяне гнали овец и свиней на рынок, разносчики и торговцы со своим товаром, унылая компания монахов в коричневых капюшонах. Однако, чем дальше от города мы удалялись, тем реже встречали путников, и к полудню оказались совсем одни.
Мои мысли все время возвращались к беседе с Робертом и его упоминанию имени монахини, Эдгиты. Он сказал, что когда-то она была больше, чем просто монахиней. Может быть, он имел ввиду, что она и Мале были любовниками? Но даже если это так, зачем отправлять ей вести именно теперь?
Меня отвлек смех Эдо и Радульфа, рассказывающих похабные анекдоты. Я оглянулся, пытаясь поймать взгляд Эдо, но он продолжал игнорировать меня. Со вчерашнего утра мы так и не успели поговорить; на самом деле, он провел остаток дня вдали от дома, скорее всего, ничего нам не сказав, отправился через мост в Судверку. Он вернулся, когда мы уже начали собираться в дорогу. Он не стал пускаться в объяснения, но когда смотрел на меня, глаза его были полны осуждения, а рот сжимался в брезгливую гримасу.
— Какая муха укусила Эдо, — спросил я Уэйса, когда мы остановились передохнуть в полдень.
— Спроси у него сам, — предложил он.
У меня не было ни малейшего желания вступать в переговоры. Какой бы ни была причина дурного настроения Эдо, я знал, скоро все пройдет: такое с ним случалось. Поэтому я не отозвался на слова Уэйса, а предпочел молча сидеть вместе со всеми под низкими ветвями старого дуба и есть то, что положил нам в мешки Вигод: хлеб, сыр и соленое мясо. Гилфорд убедился, что мы не собираемся задерживаться надолго, однако занудливо напомнил, что нам предстоит еще одолеть много миль пути, поэтому, дожевав последние крошки, мы вернулись к нашим лошадям.
Я убирал флягу в седельную сумку, когда сидевший рядом со мной капеллан поднялся, и я заметил, как что-то выскользнуло у него из-под плаща. Он, казалось, ничего не заметил, потому что медленно пошел за пересмеивающимися между собой дружинниками.
— Гилфорд, — крикнул я, поднимая руку, чтобы привлечь его внимание.
Эти был пергаментный свиток длиной чуть короче локтя, туго перевязанный простым кожаным ремешком. Я присел на корточки и поднял его с мокрой травы. Он выглядел свежим и новым, хотя пергамент был не лучшего качества: рыхлая поверхность даже не была отшлифована, а края обрезаны неровно и грубо.
Капелан повернул кобылу и поехал ко мне, хмуро глядя из подо лба.
— Отдай, — сказал он.
Я протянул ему свиток, он нагнулся и осторожно взял его, не отводя от меня глаз, пока прятал его под одеждой.
— Что это? — спросил я.
— Ничего, — ответил он. — Во всяком случае, ничего важного. — Он не улыбнулся, даже из вежливости. — Спасибо, Танкред.
Он повернулся и поехал. Несколько мгновений я стоял неподвижно в недоумении от его неожиданной враждебности.
— Ты идешь? — Крикнул Уэйс с дороги.
Прищурившись, я посмотрел на солнце. Свиток содержал нечто важное, по крайней мере, это мне было ясно. Я не мог не связывать его с нашей миссией, этой поездкой в Уилтун и таинственной Эдгитой. Но какие у Мале были причины посылать нас к монахине, тем более к монахине английской?