Зачем? Чтобы ещё где-нибудь сгорали беззащитные дети? Чтобы деяния рук человеческих по прихоти огня превращались в руины?
— Ну же. Давай, не стоит лежать на камнях.
Эд присел над ней и поднял под мышки. Люси зашевелилась ожившей корягой.
— Я добыл твой блокнот.
Она кинула безучастный взор на то, что считала когда-то невесть какой драгоценностью.
— Если хочешь, мы заночуем под крышей в Эйрингдале! Ты бывала в Эйрингдале?
Вялое мотание головой. Эд прижал Люси к себе.
— Да брось. Кончай злиться. Тебя ест осознание, что я прав и творю мировое благо, а не зло, как ты и твои охотники себе надумали.
Он глядел шкодливо, кривя беспокойный рот, и больше походил на сорванца, чем на Короля Бестий. Люси до сих пор диву давалась, что этот хрупкий внешне парень, у которого душа непонятно где держалась, мог ввергать в пепел целые города.
— Элли. Ну.
— Я встала.
Делать было нечего, не тут ведь оставаться. Опять моросил гадкий дождь, но он же и помогал людям убрать остатки ночного пожара. Живи Люси прежней жизнью, она бы заболела от стольких переживаний и лишений. Но ангелы поручили ей выстоять. Они опять тронулись в путь, и на сей раз Люси топала по дороге молча — всё четыре часа пути. И думала о Фениксах. Из книг королевской библиотеки она и сама кое-что подчерпнула.
Фениксы считались редчайшими и самыми опасными бестиями, коих редко кто видел — из-за их скрытности и долгого срока жизни. Фениксы могли возрождаться из пепла — вместо старой твари в мир приходила молодая. Феникса мог одолеть второй претендент на звание Короля Бестий — Лев. Ибо лев может одолеть любое существо. Но как львы борятся с бешеным пламенем? Или родство с Солнцем бережёт их? Если бы Люси вчитывалась тогда, она бы помнила больше.
Шлёп-шлёп за пёстрой спиной. От горя к горю, от казней к казням без возможности отмолить. Слабая женщина. И при подаренной Эдвилом свободе всё та же безголосая и бесправная. Такова участь женщин, будь ты хоть сто раз талантливой, тебя ждут рубленые брюквы да яйца мантикор во фритюре. И закрытый рот при мужнином открытом.
— Элли, — ответом на её мысли позвал Эдвил, вышагивая вперёд. — Мне нужно, чтоб ты выступила в Авене. Этот городишко давно пора встряхнуть.
— Я не стану тебе соучастницей! — прошипела Люси. — Если хочешь, жги его сам!
Эд беззлобно рассмеялся и почесал подгрудок подлетевшей к нему Иви.
— Ты всё не смиришься с тем, что я несу изначальную справедливость.
— Никакая это не справедливость! Не может быть это справедливостью!
— А мор, по-твоему, что?
— Несчастье!
— Очищение. Мир чистится от скверны через людские жатвы. Огонь лихорадки это тот же огонь. Вникни!
Люси скрипнула зубами. То, что он говорил, в голове не укладывалось и противоречило ангельской морали, несомой адептами.
— Но… Что насчёт любви к ближнему, Эд?
Он пробежался по ней краем горящего зрачка, и отдал немного тепла в этот дождливый день.
— Я люблю тебя. И защитил. У меня других ближних нет, а прочие пусть спасают своих, если могут!
— Ты шествуешь на них, точно мор? Как неумолимый рок?
— Да.
— Но тебе-то с этого что за радость? — Она встряла обеими ногами в луже.
— Однажды, — Эдвил почесал нос, — человеческое больше не будет терзать меня и я смогу, подобно тебе творящей, соединиться с огнём извечным и изначальным. Но это я должен заслужить. Преданно и беспристрастно следуя его воле. Поняла?
— Поняла. — Люси завернулась в плащ и размашисто зашагала дальше. Обогнула его, удивлённого, и устремилась к башням домов, сереющим за плотной завесой мороси впереди. Решение зрело внутри её доброго сердца, но к осуществлению ещё надо было подготовить дух. Эд покорно последовал за ней, таща обе сумы — её и его.
В Эйрингдале, захолустном более, чем можно было ожидать, они отыскали мало-мальски приличный гостевой дом. Люси заняла шаткую кровать, Эдвил — линялую боннаконью шкуру перед очагом. Он опять внимал танцу пламени, а Люси делала вид, что они чужие друг другу.
— Ты, — глухо позвал её Эд, — сейчас так холодна. Холоднее, чем за все дни, пока мы вместе. Плюнь ты на этих людей. Земля родит ещё и получше. Но не гасни изнутри. На это смотреть невыносимо.
— Я делю кров с чудовищем, — упрямо отозвалась Люси.
— Я не чудовище, а такой же пленник плоти, как и ты. — Эд потянулся рукой в тёмный от копоти очаг, и огонь, вняв его жесту, протянул из-за решётки лепесток, как если бы хотел совершить пожатие. — И если ты думаешь, что страдание мне неведомо, ты ошибаешься.
«Сколь не испытывай к нему ненависти, — думала Люси, созерцая Феникса, — а всё же он красив. Нет другого такого же во всём мире. Нет такой бестии. — Её сердце по-подлому забилось сильнее. — Неужели, я настолько теперь не принадлежу себе?»