Внезапный, оттого резкий звук телефонного звонка только усилил эффект. Капа сняла трубку:
- Алло.
- Капиталина Николавна, это Валентина, — почти забытый, далекий голос из прошлого, но она вспомнила сноху.
Белая кофточка, аккуратный, чуть вздернутый носик, зеленые глаза, по- восточному высокие скулы. Это был выбор Славика. Капа тогда стала свидетельницей того, как органично, безболезненно они вплетаются в жизнь друг друга. Она отошла в сторону и никогда не лезла в семью сына. Судя по уставшему, надтреснутому голосу в трубке, женщина, которую Капа в последний раз видела лет двадцать назад, больше так не выглядела. Словно предчувствуя недоброе, старуха спросила первой:
- Что со Славой?
- Умер, сегодня ночью...
Не больно, совсем... лишь невнятная, не оформившаяся жалость, немного, чуть-чуть... И обрушившееся на голову море воспоминаний, ошеломляющих подробностями, деталями: его младенчество, раннее детство, осмысленный взгляд еще маленькой, но уже личности, детский сад и ужас в глазах ребенка от обилия незнакомых лиц в незнакомой обстановке, первые проявления характера и нежелание подчиняться законам социума, затем школа, институт... Сын уходил от нее все дальше и дальше в самостоятельность, независимость, взрослость.
И все же, где? На каком повороте они потеряли друг друга? Когда успела вырасти и окрепнуть стена, высокая и глухая, разделившая мать и сына навсегда? Каким образом кровные, живые отношения превратились в мертвую формальность? Сноха еще что-то медленно, устало говорила, Капа бросила трубку, не дослушав.
После смерти сына, старуха почувствовала еще большую отчужденность от мира людей. Правда был еще внук Коля, Славика сын, его она видела еще ребенком и тоже очень давно. Это для Коли так хотели заполучить ее жилплощадь сын со снохой. Небось и Коля уже давным давно чей-то муж и отец. Ну что тут скажешь, с некоторых пор Капа перестала ощущать несущееся мимо нее время, прочно осознавая себя вне его неумолимого хода.
Прошло еще несколько лет. Жизнь старухи простая, да чего уж там, примитивная до крайности, не изменилась ни капли. Лишь заметно отрасли крылья, которые теперь приходилось маскировать под горб.
Планета продолжала извечный танец вокруг звезды, времена года калейдоскопом сменяли друг друга. Но нечто, чью неслышную поступь старуха впервые почувствовала в тот день, когда не стало Славика, настораживающее, пугающее своей неумолимостью и неизбежностью, надвигалось на окружающую реальность.
Наступила зима. Капе не сиделось дома даже в самые холодные дни. Когда-то тонкие, будто фанерные стены её квартиры подробно передавали каждодневную суету обитателей дома. Орал телевизор, плакали дети, ругались домочадцы, скрипела кровать, мерно постукивая о стену Капиной спальни, кто-то шаркал, кто-то цокал каблуками, кто-то хлопал дверью.
Но однажды старуха почувствовала, как во всем доме поселилась напряженная тишина. Нет, она не оглохла, слух, как и зрение у нее были отменными. Неужели соседи стали вести себя тише? Отнюдь! Просто их поглотило безмолвие. Оно заползло в дом тугим, скатанным из ваты змеем и постепенно, тихо шурша о бетонные стены, проникло в каждую квартиру, в каждую семью. Нет, Капа не осталась единственным жильцом в доме, но больше не было слышно детского смеха и плача, игр, беготни, когда старуху просто подмывало подняться и высказать соседям сверху, чтобы приструнили своих детишек. Скорее всего дети выросли стали реже бегать, еще реже смеяться, а главное, что своих детей так и не родили, вот и доживали в тишине, либо под монотонно бубнящий аккомпанемент телевизора.
Капа вспомнила, как угроза, длительное время существовавшая на уровне слухов, по капле просачивающихся из компетентных источников, передаваемая испуганным шепотком, разрастаясь, обрастая статистическими подробностями однажды стала неотъемлемой частью действительности, оформившись в одно слово — бесплодие. Рождение детей становилось все более редким явлением. Встретить на улице беременную женщину или мамашу с коляской удавалось все реже и реже. Что впереди? Вымирание.... Но сначала человечество стремительно старело. И вот уже опустели деревни, поселки, целые города. Гробовая тишина высокой сухопарой дамой в черной кружевной вуали неслышно пронеслась по улицам городов. Спасаясь от одиночества многие семьи кинулись доживать свой век в большие города. Занимали освободившиеся дома и квартиры, ютились поближе друг к дружке, со страхом понимая, что уходят последние, а за ними неумолимо ползет жуткая тишина. В итоге столица оказалась единственным местом, где еще с относительным комфортом могло селиться вымирающее население. Но очень скоро наступило время, когда и в Москве уже целые районы отключались от воды, света и тепла с формулировкой «нецелесообразное использование ресурсов в виду малого количества потребителей».