- У вас не найдется бритвенного прибора? Вот решил сбрить бородку, - робко улыбаясь, спросил Гаврик.
Старуха невольно охнула, оглядывая его чудовищную худобу. Выпирающими ребрами и ключицами, неестественно крупными соединениями суставов, профессор напоминал нечто среднее между узником концлагеря и жертвой длительных лабораторных опытов. Но редкая козлиная бороденка Гаврика неизменно раздражала Капу. Она постоянно подавляла в себе желание ухватиться за ненавистный седой пучок и как следует дернуть. Решение профессора избавиться от растительности на лице ее обрадовало. Капа пошарила в ящиках платяного шкафа и извлекла на свет старую, запечатанную упаковку темно-серых обоюдоострых лезвий производства фабрики «Нева» и многоразовый станок для бритья.
- Вот, держите, это Славика станок, храню еще с его студенчества..., - она подошла, протягивая Гаврику бритву и заметила, как тот дернулся, пытаясь прижаться спиной к стене, - что это там у вас?
Гаврик вздохнул, потупился, как маленький мальчик, пойманный с поличным и медленно повернулся к Капе спиной, демонстрируя розовые после горячей ванны, сложенные гармошкой, кожистые перепонки крыльев. Было что-то трогательное, младенчески беззащитное в их едва заметном подрагивании. От покрытых мелкими капельками влаги, крыльев тонкими белыми струйками исходил пар.
- Капочка, вы уж простите, но с некоторых пор у меня вот это..., - виновато проговорил Гаврик, будто извиняясь за собственное уродство и нанесенный этим уродством эстетический дискомфорт.
Капа невольно сравнила размеры и внешний вид профессорских крылышек со своими и удовлетворенно отметила про себя, что ее «аппарат» крупнее и лучше развит. Она не смогла удержаться и осторожно провела рукой по трепещущим, сложенным перепонкам, ощущая под пальцами нежную, девственную шелковистость.
Молчание за спиной заставило профессора тревожно обернуться, но, встретив зачарованный Капин взгляд, Гаврик успокоился и предоставил старушке возможность насладиться необычайным зрелищем.
- А пошевелить можете? - почему-то шепотом спросила Капа.
В ответ профессор коротко повел плечами и перепонки послушно расправились, медленно раскрываясь, как лепестки диковинного тропического цветка, постепенно заполняя узкое пространство коридора. Два симметричных кожистых крыла, по - детски неокрепшие, они были еще слишком малы и слабы для полетов. Вдруг профессор резко выпятил грудь, и крылышки ответили парой несмелых махов. Сейчас он больше всего напоминал чудовищного, состарившегося птенчика, из которого так и не развилась взрослая, полноценная особь. Эдакий персонаж третьесортного фильма ужасов.
Дорогие читатели! Если повествование кажется вам увлекательным и выс нетерпением ждете продолжения, пожалуйста, не скупитесь на лайки и комментарии. Возможно именно ваш комментарий позволит мне писать лучше, интереснее. С бесконечной благодарностью ваша Гела Стоун.
глава 5
«А я так никогда не пробовала», - чуть не сказала Капа, но вовремя спохватилась. Профессор повернулся лицом, заглядывая старухе в глаза, по-мальчишески наслаждаясь произведенным эффектом.
- Я сейчас принесу чистую одежду, - Капа дала понять, что не намерена обсуждать с профессором его анатомические особенности.
Через полчаса румяный, свежевыбритый Гаврик, приодетый в Славкин студенческий гардероб, сидел за накрытым столом у окна. Перед ним, с паром исторгая густой аромат, стояла полная тарелка с супом. Профессор старательно дул в ложку, потом осторожно пробовал языком и только потом отправлял содержимое в рот, тихо крякая от удовольствия. Нарезанный тонкими ломтиками хлеб, он отщипывал мелко, по-воробьиному, поедая его маленькими кусочками. В стариковских глазах его светилось тихое человеческое счастье, будто после стольких лет колючего, пронизывающего холодом одиночества наконец нашелся кто-то, способный его принять таким, какой он есть. Кто-то такой же понимающий, терпеливый и заботливый, как мама, отрывочные, искромсанные временем воспоминания о которой нет-нет да и посещали Гаврика.
Теплая домашняя жизнь пошла старику на пользу. Капа, давно позабывшая, что такое делить с кем-то жизненное пространство, неожиданно оказалась гостеприимной, предупредительной и совсем не строгой. Она тихо, исподволь наблюдала, как пожилой, давно выброшенный судьбой на обочину жизни мужчина медленно оживал, очеловечивался, вспоминая тихие, нехитрые радости обыкновенного, будничного бытия. Ведь это было так не обременительно - подать с утра чашку горячего, сладкого чая с хлебом, густо намазанным сливочным маслом. А потом, сидя напротив, пряча в глазах добрую усмешку, наблюдать как Гаврик кушает, изредка кидая на нее осторожные, полные глубокой признательности, взгляды.