— Антуанетта и Луи многим ей обязаны, — задумчиво проговорил Николя.
— И еще. Отрывок из партитуры, который вы мне передали, той, что нашли в кармане утопшего Ламора. Я расшифровал его и даже сыграл на скрипке. Это партия для сопрано, из тех, которые обычно поручают исполнять кастратам.
— Кастратам! Но ведь во Франции нет кастратов.
— Ах, друг мой, ваше неведение меня изумляет! Ведь вам по долгу службы следует быть в курсе всех сплетен, как придворных, так и городских. Я расспросил нашего друга Бальбастра. Он ваш покорный слуга и просил вам это передать. Не кривитесь, дорогой! Он сообщил мне, что в королевской часовне в Версале до сих пор поет немало кастратов, и уточнил, что в последние недели королева по причине беременности засыпает только после того, как подышит свежим ночным воздухом.
— Но какое это имеет отношение?..
— Ах, черт бы побрал этих торопыг! Слушайте меня. Его Величество вместе с братьями и невестками решили, что музыка может помочь королеве наладить сон. Музыкантам и певцам, среди которых и наши кастраты, велели исполнять кантаты. А так как королеве несказанно надоели толпы жителей Версаля, собиравшихся в парке послушать ночные концерты, то в садах Трианона для певчих соорудили специальные беседки. Не знаю, помогут ли эти сведения вашему расследованию. Во всяком случае, я сообщил вам все, что мне удалось узнать.
— Будьте уверены, я сумею извлечь из них пользу.
— А теперь, дорогой друг, имею вам сказать, что сегодняшний вечер меня утомил. Конечно, возможно, я чуточку злоупотребил настойкой из мирабели. Ибо я ощущаю, как по ногам у меня бегают мурашки. Засим я отправляюсь спать.
Отказавшись от приготовленного Катриной ужина, Николя лег спать и моментально заснул. Когда часы пробили три, он проснулся: привидевшийся сон вернул его в Геранд, во времена его детства. Он брел среди высоких болотистых зарослей Бриера, как вдруг гигантский уж со злобным взором преградил ему путь; змеиная голова ужа угрожающе покачивалась то вправо, то влево…
VII
ЧАН И НАСОС
В последний день будут разоблачены подлецы, кои, скрывшись во мраке под чужой личиной, пытаются спрятать козни свои и ковы.
Воскресенье, 9 августа 1778 года.
Господин де Ноблекур в сопровождении Николя пешком отправился к большой мессе в церковь Сент-Эсташ. Почтенный магистрат, обрадованный, что у него не случилось ожидаемого по всем приметам приступа подагры, пребывал в преотличном настроении. Он исполнял обязанности старосты прихода, и сегодня, в день праздника Святого Духа, ему, как всегда, выпала почетная обязанность раздавать освященный хлеб. По такому случаю им сопутствовал эскорт из двух облаченных в чистую одежду мальчишек — помощников булочника из пекарни Фарно. В восторге от поручения, сорванцы тащили две большие корзины, наполненные кусками бриошей, которые будут раздавать народу по окончании службы. Как всегда, Ноблекур подшучивал над Николя, ибо тот с упорством, достойным истинного бретонца, продолжал именовать сие лакомство ar-varaenn-rouaned, иначе говоря, сладким хлебом.
Комиссар внимательно слушал проповедь. В ней кюре разоблачал ложную набожность и утверждал, что труднее всего выявить зло, когда оно скрывается под маской добра. Слова его звучали гневно и громко, но в церкви собрались в основном женщины, кои невнимательно слушали проповедника, ибо не переставали переговариваться между собой. Размеренный гул, слагавшийся из шепота, шороха юбок и сухого стука вееров, периодически заглушал речь проповедника. Сызмальства привыкнув к трепетному молчанию прихожан в церквях своей родной Бретани, Николя так и не освоился с непринужденной обстановкой, царившей в парижских храмах. Время от времени швейцар, желая напомнить прихожанам о необходимости уважать святое место и умолкнуть, со звоном ронял на каменный пол свою алебарду. На несколько минут шум стихал, а потом возобновлялся с новой силой. Молодые люди и вовсе вели себя вызывающе. Со скучающим видом они то выходили из церкви, то заходили обратно. Некоторые рассеянно, словно перед ними выступал ярмарочный зазывала, слушали отрывок проповеди, а потом, недовольно качая головой, покидали церковь. Самые бедные простаивали на ногах всю службу, не желая платить шесть су за сдающийся напрокат стул. Кто-то шумно отирал струившийся по лицу пот, кто-то плевал прямо на пол. Таинственное шушуканье, записочки, скользившие по залу, роскошь выставляемых напоказ нарядов — вся эта суета превращала место для молитв в очередной уголок для зрелищ и развлечений.