Было закуплено шестьсот кубометров леса, около двухсот тысяч кирпича, стекло, железо и сто телег извести и цемента.
Альяш приказал запрудить родники, чтобы образовались водоемы. Начатый строителями ветряк перенес из Грибовщины на взгорок перед самой Лещиной, у Жедненского леса.
Затем в глухую деревеньку, затерянную среди песчаных и каменистых взгорков и хвойных перелесков, потянулись сотни повозок с лесом, кирпичом, кафелем, железом, стеклом, известью, цементом и валунами.
Церковка вышла неуклюжей, и Альяш извлек урок из опыта ее строительства — нанял архитектора и лучших мастеров.
И вот застучали топоры, завизжали пилы, пронзительно заскрежетало железо, из которого клепали каркас для ветряной мельницы, застучали молоты по клиньям, которыми кололи гранит под фундамент. Видно, давно уже не было в селах Гродненщины такого бурного строительства в одном месте, не росли так стремительно стены, не рылись так скоро колодцы, не интересовалось стройкой так много народу, и не растрачивали так беспощадно силы, материалы и талант слонимские пильщики, белостокские плотники, волковыские жестянщики и каменщики древнего Крева.
Новый поселок вырастал на глазах. Свалка строительных материалов, высокие фундаменты, суета и деловитость людей нарушили тишину и монотонность бедного ландшафта. Мужики из окрестных селений приходили посмотреть на работу знаменитых мастеров. Однажды отправились туда и мы с братом.
Страшевцы, придя на взгорок, словно забыли о том, для чего все это затеяно. Их захватили мастерство и пафос строительства. Дядьки присматривались к работе кузнецов, гладили корявыми руками узорчатые планки, которыми плотники обшивали углы, оконницы и крылечки, качали головой, цокали языками:
— Тюк-тюк — и готово! Во холе-ера!..
— Не каждая баба ножницами по бумаге такой узор вырежет, как они, черти, топором вытесывают!
— А кузнецы! Вон посмотри — такой тебе иголку на наковальне выкует!
— Мастера-а!..
— Идем «прусскую кладку» посмотрим!
Лишенная естественных препятствий, открытая для всех плоская равнина, кого только не вынесла наша Гродненщина! За одно четырнадцатое столетие крестоносцы восемь раз сжигали, например, Волковыск, угоняли скот и коней из окрестных деревень, уводили в Пруссию мужчин. Люди бежали из неволи и приносили новые слова.
Тем же путем проникла к нам «прусская кладка». Теперь я мог разглядеть ее вблизи. На фундаменте крепили крест-накрест сосновые балки, соединяли их поперечными и закладывали между ними на известковом растворе кирпич. Такая кладка меня разочаровала: кирпичи набивались в деревянные переплеты, как воск в рамки ульев, и казалось: толкни как следует кулаком — стена так и рухнет!
Дольше всего простаивали наши мужики у кревских каменотесов. Знаменитую на всю Европу крепость строили многие поколения белорусов. Где-то на далекой Сморгонщине от нее остались только асимметричный треугольник замшелых щербатых стен и проклятье, звучавшее по всему Принеманью: «Чтоб тебя погнали в Крево камни бить!» И вот перед нами двое из каторжан. Выглядели они, однако, совсем не заморышами.
Парни только что развалили на две половинки стопудовый валун. Они удовлетворенно погладили шероховатые свеженькие плоскости с вкраплениями искристого кварца и только тогда стали закуривать со страшевцами. Крепкие молодые хлопцы с загорелыми по локоть руками, припудренными каменной мукой, крутили из газетной бумаги цигарки, а глаза их уже облюбовывали следующий валун. По всему видно было, что им приятно ощущать свою силу, что они горят своей работой, делающей тело упругим и приносящей удовлетворение и такую пьянящую мускульную радость, которая заставляет забывать обо всем на свете.
Салвесь допытывался у детины:
— Это же гранит! Он твердый, как железо, а у тебя треснул, холера, будто осиновое полено! Ты что, огнем его накаляешь, чтобы лопался, или чары какие знаешь?
Смущаясь, я удивленно заметил:
— Гляньте, дядька Салвесь, деревянными клиньями колют! Разве дерево берет камень? Гы!..
Второй каменотес, повыше ростом, сдвинул замусоленную кепчонку на затылок и усмехнулся, показав нам мокрые десны цвета спелой вишни и крепкие белые зубы, которыми свободно можно было перекусывать проволоку. Тот, что пониже, в иссеченных осколками гранита портах, забранных в онучи, стал объяснять нам, словно оправдываясь: