Павел Бельский обыкновенно писал оды, согласно местным острякам, длинные, как Алекшицкая гать, но бабы помоложе уже и новую исполняли без запинки, точно выхваляясь друг перед дружкой. Они тянули оду увлеченно и бездумно, ибо так только и можно исполнять бессмысленную тарабарщину.
— Ну где они там, чего тянут? — стали раздаваться голоса наиболее нетерпеливых.
— Хватит им прихорашиваться!
— Пусть, пусть! — укрощали нетерпеливых старшие. — Пришли, так потерпите!..
Тетка Химка тем временем готовила забагонниковскую Нюрку к встрече с Архипатрицием.
В корыте у стены остывала вода с мыльной пеной, а в плите грелись щипцы для завивки. Нюркина одежда была разбросана по лавкам и табуреткам. Надев городской, сверкающий белизной лифчик, девушка натягивала шелковую кремовую сорочку, отороченную кружевами. Богатый этот убор был заказан Пине, и Химка выменяла его на церковную шерсть. Сорочка была узковата, чересчур подчеркивала пышную грудь, такие же бедра и плечи, на которых еще блестели капли воды, делала девушку коротышкой. Женщины ничего этого не видели.
— Ой, скользкая какая, как змея! — с тревожной радостью привередничала божья невеста. — И холодная, будто жесть! Как это панские женки, дуры, носят такое белье?!
— И я говорю — нет лучше льняных сорочек! — согласилась Химка, надевая на нее тяжелое платье из малинового бархата. — И зимой греет лучше, и летом в ней не так душно.
Платье Нюрка надела на манер городских дачниц, чтобы в расстегнутом вороте виднелся краешек кружевной сорочки. Нижний край сорочки выступал из-под платья, и ее пришлось подшивать на живую нитку. Портниха не учла живота будущей божьей матери, и подол платья получился короче, но исправлять этот недочет женщины не стали.
— Материал файный, не будем портить, он же дорогой! — решила Химка.
— Я такого и у панов не видела!
— Да, материя редкая! Когда пойдешь, Нюрочка, чуть нагибайся, и платье будет сидеть ровно.
— Не забыть бы только!
— Забудешь — не беда.
— Ой, совсем из головы вылетело, что у меня там! — бросилась невеста вынимать из плиты щипцы. Послюнявив палец, провела — хорошо ли нагрелись. Затем Нюрка перед зеркалом подвила прядь над левым ухом, над правым и сунула щипцы обратно в плиту. — Стынут быстро! — пожаловалась, озабоченно подкладывая в печь сухие, дрова. — Перед выходом еще прижгу!
Дорогие чулки не налезали на толстые икры молодой, и тетка, поразмыслив, посоветовала ей надеть лакированные туфли на босую ногу.
— Лето на дворе, Нюрочка, обойдешься без них, целее будут!
— Теперь так даже паненки в городах больших ходят, сама в Гродно видела! — успокоила девчина сама себя. — Когда в прошлом году картошку с отцом возили…
— Только не мочи ноги, а то потом не влезут! Вытри их насухо! — тетка бросила ей старую рубаху.
Но девушка уже была занята другим. Делая вид, будто внимательно рассматривает себя в зеркале, она тревожно спросила:
— Тетя, а он, говорят, очень большой, правда?
И, не дождавшись ответа, прыснула:
— Еще придушит, чего доброго!..
Химка ответила не сразу.
— Мой тоже был крупный мужик, царствие ему небесное! — сказала она грустно. — Мне тоже казалось — влезет на тебя такой здоровяка, навалится — задушит!.. А он — такой легкий оказался, как мальчик!..
— Гадко все э т о, правда?
— Только сначала! А когда втянешься… После работы, бывало, уснут дети, наступит то время и никак не можешь без этого… Ну, правда, то когда мужик живет с женой, — Химка вздохнула. — У тебя — иное дело!.. Грех об этом, лучше, Нюрочка, помолчим!..
— Господи, какая я несерьезная!.. Правда, давайте помолчим!..
В плите весело гудели сухие дрова. За окном слышно было, как с гомоном к ограде подошла новая группа плянтовских баб, с криками сбегались любопытные малыши, но ни Нюрка, ни тетка Химка не обращали на них внимания — каждая думала о чем-то своем.
— Уй, что скажут наши забагонницкие бабы, как узнают?! А что мама подумает, сестры?! — Нюрка даже зажмурилась. — Сама я, дура, хоть и согласилась на это, а не знаю, не зна-аю, тетенька, что еще будет…
— Все за тебя будем молиться! Разве это шуточки — божье дитя людям принести?! Про это только в библиях и в разных евангелиях святых пишут, батюшки да архиереи в проповедях с паперти рассказывают!
Девушка тяжело вздохнула.
— Я щекотки очень боюсь! Как же дитя сосать-то будет?
— Об этом не думай. Так бывает, если кто чужой тебя щекочет. Свое дитя прикоснется — не почуешь!