Оглядев Тэклю с головы до ног, дьякон завистливо вздохнул:
— Про таких, как ты, дорогуша, знаешь, что сказано в Библии? «Повела бы я тебя в дом матери моей. Ты учил бы меня, а я поила бы тебя ароматным вином, соком гранатовых яблок моих…» Экая дородность тела! Родинка на шее и щеке! Эта идеальная округлость ноги! Зубы, сверкающие белизной! Ласковые глаза!.. Сколько раз смотрю на тебя, столько раз и думаю: ну и подцепил наш пророк бабу, ну и ловок!
— Что же тут такого? Альяш хоть и старый, а живой! — заметил возчик.
— Ты серьезно? Что же он может сделать с ней в таких годах? Да если еще живет на одной гречневой каше… Чудны дела твои, господи!..
— Скажете тоже, отец Николай, ну вас! — преувеличенно застыдилась Тэкля, протирая белую кафельную печь.
— О нашем старике смешно рассказывал шудяловский войт, — сказал Регис возчику. — Поляки наградили Альяша орденом за то, что построил церковь, прислали бумагу с уведомлением: награду можно выкупить в Белостоке за двадцать злотых. Старик воспринял это как наказание, — шутка ли, такие деньги платить ни за что ни про что; он же бедный… Взял торбу хлеба, пришел в гмину и просит: «Пане войт, а нельзя ли отсидеть эти деньги под арестом, как штраф за непривязанную собаку?..» Вот скупердяй, вот комбинатор, ха-ха-ха-ха!..
— А что? — не оценил юмора возчик. — Он хозяйственный, деньги беречь умеет, народ его уважает за это.
— Тьфу!.. Ничего тебе, батраку Пининому, не понять! Лопух!..
Тэкля мудро промолчала.
Она была из тех женщин, которые при всей внешней скромности и кажущейся наивности очень хорошо знают, чего хотят. Тэкля понимала, что в отставном дьяконе говорит обыкновенная зависть к Альяшу и эти речи совершенно не задевают пророка.
Можно только удивляться тому, какая метаморфоза произошла с женщиной, побывавшей на самом дне человеческого болота.
Рано потеряв мать, семнадцатилетней девчонкой Тэкля отправилась в Гродно служить у богатеев. Там судьба бросила ее в объятия распутника и мота.
Затем Тэкле выдали «черный пачпорт», где в графе «профессия» стояло: «Проститутка» — и лежали талоны к уездному врачу, к которому она должна была являться каждую неделю. Тэкле не разрешалось подходить к церквам и костелам, школам и учреждениям, и постоянным местом ее промысла становилась улица Гувера.
Слухи обо всем дошли до Праздников. Отец Тэкли приехал в Гродно, силой посадил ее в повозку и привез домой, где она прожила несколько лет.
У праздниковского кулака батрачил сирота, разбитной Юзик, которому давно пора было жениться. Старик привадил его чаркой и уговорил стать примаком.
Сыграли свадьбу. Очень скоро Юзик начал издеваться над женой, бить ее и даже выгонять из дома. Однажды Тэкля пошла с бабами в Грибовщину и к мужу не вернулась. Четыре года прожила она у Альяша — стлала ему отдельную постель, а сама устраивалась на сундуке.
Между ними установились странные отношения. Каждый раз, молясь перед образами, Тэкля каялась в грехах, и каждый раз Альяш мстительно, с нездоровым интересом, выпытывал у нее подробности бытования ее у Жоржа, поносил ее последними словами, а то и брался за вожжи. Она рыдала, металась, и это приносило ей облегчение. Только в последние месяцы женщина вроде успокоилась.
Она связала судьбу с Альяшом, увлекшись по женскому обыкновению его упорной деятельностью и успехом. Верить, подчиняться и служить такому было сладко. Успехи Альяша она постепенно стала считать и своими успехами. Тэкля расцвела и в свои тридцать шесть лет была полна почти девичьего очарования.
По утрам она вскакивала с чувством безмерной радости, какую ей сулил предстоящий день, с жаждой трудиться не покладая рук, со счастливым сознанием своей молодой силы. До самого вечера с опущенными стыдливо глазами носилась она от дома к церкви, от церкви к гостинице, от гостиницы в деревню. Ко всему, что сделано было Альяшом, относилась с бережливостью рачительной хозяйки. Тактично, как это присуще только женщинам, вела себя по отношению к его недоброжелательным друзьям, делая все, чтобы взаимная неприязнь скоро проходила.
Молча выслушав рассказ Региса о случае с орденом, и плотно закрыв печку с перегоревшим торфом, Тэкля снова тайком перекрестилась и поклонилась до земли бородатому портрету. Только потом мягко попрекнула бывшего дьякона:
— Вы, как всегда, шутите, отец Николай!
— Нет, я серьезно! Сам войт рассказывал, он брехать не станет! Да разве только это?! Уговорили мы его с Пиней однажды зайти в кринковскую баню. Мыться-то он мылся, а рубашку не снял! Как ты, чистюля, терпишь такого? — не унимался дьякон.