В его голосе чувствовалась властность, но и добродушие. Лицо сухое, усы аккуратные, глаза серые — сразу видно, старый служака, привыкший командовать ротой в поле, а не сидеть в уездной канцелярии.
— Знай, вашбродие, — вмешался Луцкий, когда мы вышли из штаба, — подполковник человек крепкий. Служил ещё в Фергане, в партизанщине. Говорят, по-молодости и в разведке сам языков брал. На спиртное шибко крепкий говорят, так что не обмишурься вашбродье, спаивать будут, как пить дать!
Бауржан тихо добавил:
— Он у киргизов уважение держит. Но характер тяжёлый. Скажет — сделай, и ты делай. Спорить — себе дороже.
Я вздохнул. Всё складывалось так, что от воли подполковника Чепнова зависело не только то, как я устроюсь в Пржевальске, но и сама возможность моей будущей экспедиции. Люди, лошади, подводы, припасы — всё это числилось за гарнизоном. Без помощи военных я бы и шагу дальше не сделал, так что выбора у меня не было, с подполковником сориться мне не с руки.
Адъютант подполковника не подвел. Выделенная мне квартира оказалась уютной и хорошо обустроенной. Располагалась она в центре Пржевальска, как раз в нескольких десятков метров от штаба. Дом принадлежал русскому купцу, организовавшему в городе свечное производство и торговавшем с местным населением всем, чем придётся. Но даже такой богатый по местным меркам человек не был избавлен от обязанности принимать на постой офицеров и солдат гарнизона, и потому, чтобы не создавать себе и своим домочадцам неудобств, пристроил к особняку небольшой флигель, что и взял на себя роль гостиницы. В соседних квартирах, которых во флигеле было всего четыре, проживал сам подполковник, командир роты и начальник штаба. Бауржана и Луцкого поселили в той части казармы гарнизона, которую занимали казаки.
Оставив мулов на попечение Бауржана и местных казаков, бросив вещи в квартире, я тут же убыл в казачью баню, где меня действительно быстро привели в чувство и надлежащий вид. Распаренный, напоенный квасом и переодетый в чистое исподнее, я даже умудрился поспать несколько часов, перед вечерним застольем.
А вечером в квартире подполковника, действительно, собрались офицеры. В комнате теснились поручики и штабс-капитаны, казаки в черкесках, пограничники с зелёными околышами. На столе дымил самовар, стояли рюмки с водкой и тарелки с закусками — больше простое, солдатское угощение, чем офицерский шик. И все, как один, ждали рассказов.
Чепнов поднял рюмку:
— Господа! Сегодня среди нас человек, имя которого известно далеко за пределами России! — и, повернувшись ко мне, добавил: — Иссидор Константинович, прошу, не тяните, расскажите нам, как оно там, за ледяным морем!
Все взгляды уставились на меня. Я понял, что избежать рассказа не удастся, и мысленно приготовился снова возвращаться в прошлые зимовки, в пургу и холод, только теперь — под взглядами людей, жаждущих услышать про иной, далекий мир.
Утром я разлепил глаза с большим трудом. Голова трещала, как будто в неё воткнули топор. Выпито на вечере было изрядно. Подполковник Чепнов и правда оказался крепок на выпивку, а я, не вняв совету Паши всё же, наверное, решил с ним посоревноваться.
— Рассольчику, вашбродье! Или может стопарик налить, для поправки здоровья? — В спальню заглянул Луцкий, держа в руке глиняный кувшин. Казак сочувственно смотрел на меня, в его взгляде не было и капли злорадства или насмешки — Наш сотник после энтих вечеров завсегда с утра здоровье поправляет, а он крепкий зараза!
— Пить… — Простонал я, в который уже раз зарекаясь про себя больше не бухать никогда в жизни.
В себя я пришел только к концу дня, и понял, что он был потерян зря. Меня никто не беспокоил, а я и не рвался начинать работу. Первые полдня я думал только о том, как выжить, а вторые полдня я попросту спал.
Часов в семь вечера я нашел в себе силы одеться и пойти на прогулку, лежать уже не хотелось, спина и бока от этого уже болеть начинали. Взяв с собой Луцкого в качестве телохранителя и Бауржана, как переводчика, я пошел смотреть город.
Жизнь в Пржевальске шла медленно. На базаре можно было встретить киргизов в белых войлочных колпаках, русских переселенцев, казаков и пару заезжих купцов из Кашгара. Торговали вяленым мясом, войлоком, кожами и яблоками, которых здесь было удивительное множество. Русская колония держалась особняком.
Мы шли по улицам и я отмечал, что городок жил будто двумя параллельными жизнями. С одной стороны — офицеры и чиновники, дома которых тянулись ближе к центру, аккуратные палисады, флигели для постояльцев, лавки русских купцов. С другой — киргизские юрты на окраинах, запах кумыса и дыма, крики детей и мычание скота.