— Опорки свои показывать не буду — при таком народе стыдно. Мне стыдно. А тебе, товарищ Тузов? Помнишь, ты нам по триста грамм на трудодень обещал, а дал только по двести двадцать. Решил перед начальством блеснуть, заготовки сверх плана сдать? А когда ты снимал эти несчастные восемьдесят грамм, рука у тебя не дрогнула? Нет? Ну, так и у меня она не дрогнет, когда я против тебя голосовать буду. И не только я, и Кузьма, и Никита… Никиту, конечно, зря тут облаяли — человек в нашем колхозе, можно сказать, заслуженный. А про Матюху я так скажу: хочется мне его строго судить, а не могу. Вижу, что в огород, в корову, в хозяйство свое он больше души вкладывает, чем в общее, и больно не по нутру мне это. А только как подумаю, что у нас вся семья — я, жена да сынишка-школьник, а у него четверо по лавкам, — пропадает злость. Если я хлеб пополам с картошкой ем и не знаю, хватит ли до нового, ему и подавно над этим думать приходится. Вот еще один документ…
В рядах стало тихо.
— Хорошо. Может, мы едим одну картошку, так это потому, что председатель у нас о колхозном печется, туда все вкладывает? Ладно бы так. А только если год назад у нас хоть уздечек на каждую лошадь хватало, так теперь — одна на два коня. Да и то какая — посмотрите-ка! — Саватеев взял со скамейки веревочную, всю в узлах, узду, поднял над головой, затем шагнул вперед и положил на стол президиума, перед Сосницким. — Еще один документ. Думаю, хватит. Мало — другие скажут…
Собрание словно прорвало. Нашлись и другие «документы». Нашелся парень, которого кладовщик посылал отвозить муку куда-то на сторону, объявился «купец», продававший, по указке Тузова, капусту.
Тузовцы уже не осмеливались выступать открыто и только кидали изредка хлесткие, злые реплики.
Сам Тузов вопрошающе посматривал на Сосницкого, но тот делал вид, что не замечает этих взглядов.
А когда стало совершенно ясно, куда дует ветер, Сосницкий взял слово. После довольно пространного, теоретически обоснованного вступления о значении критики снизу, о том, что партия учит особенно чутко относиться именно к такого рода критике, и так далее в том же духе, Сосницкий покосился на веревочную уздечку и сказал:
— Отдельные выступления в адрес руководителей колхоза говорят о явном неблагополучии, и райком, несомненно, учтет их. Меня удивляет только, почему партийная организация колхоза не била тревогу и своевременно не сигнализировала в райком…
Обернувшись к сидящему недалеко от него парторгу, Сосницкий повозмущался еще некоторое время «политической беспечностью» новоберезовских коммунистов и кончил тем же, с чего начал, — воздал должное благотворности критики снизу.
«До чего же ловок — сухим из воды хочет выйти!» Илья уже хотел было попросить слова, как из рядов раздался голос Михаила Брагина:
— А меня, товарищ Сосницкий, представь, не удивляет, — Брагин поднялся, — не удивляет ничуть. И вот почему. Здешняя парторганизация у вас в райкоме на хорошем счету. Ведь так? Вопрос: почему? Ответ: да потому, что очень аккуратно, всех раньше, представляет в райком ведомости по членским взносам и всякие сводки о проведенных и непроведенных лекциях. Что здешние коммунисты делают, кроме того, что заседают и пишут протоколы и всякие решения, это вас почему-то мало интересует. Так стоит ли тут после этого удивляться, товарищ Сосницкий? По-моему, не стоит. Я кончил.
Последние слова Брагина потонули в одобрительном гуле колхозников.
Решающим большинством голосов Тузова отстранили от руководства колхозом и вынесли постановление передать дело в прокуратуру. На место Тузова был выбран недавно окончивший областную школу председателей молодой паренек Иван Костин, сын довоенного председателя Петра Макаровича.
Разошлись за полночь. А на столе президиума, рядом с пустым графином, так и осталась лежать узластая веревочная уздечка.
С приходом нового председателя Ивана Костина отношения между трактористами и колхозом резко изменились. Если тузовским правилом было: ты — мне, я — тебе, ссориться не надо, то Костин сразу же сказал Михаилу: «Будем подымать колхоз вместе. Помогай!» И Михаил, чем только мог, помогал.
Вместе с кузнецом они заново отремонтировали оросительные шлюзы, поставили на ход молотилку. К Михаилу за помощью обращался машинист старенького движка. Помощь эту, правда, он скромно именовал технической консультацией, хотя чаще всего выражалась она в том, что Михаилу приходилось засучивать рукава и часами возиться с добродушно попыхивающим, но от этого не менее строптивым движком.