Но прошло время, и, хотя по-прежнему тяжело было сознавать, что Василия нет и такого уже не найти, жизнь брала свое, жизнь шла вперед. Порой Ольгу даже сердило, что все связанное с Василием уходит дальше и дальше, словно дымкой подергивается. Но что можно было с этим поделать?! Ольга думала, что гибель Василия — это конец всякой радости, черта, за которой уже ничего быть не могло. Но прошел год, три, пять, и жизнь перед ней по-прежнему, как и в юности, как и при Василии, лежит открытым зовущим простором.
И, глядя на сына, Ольга все чаще начинала задумываться о том, чтобы найти ему хоть не родного, хоть и не такого, как Василий, но все же отца. Сама она, конечно, никого полюбить уже не сможет, но очень плохо для мальчишки, когда он растет без отца. А Василий хотел, чтобы из него вырос настоящий человек.
С Гараниным Ольга чувствовала себя легко и просто, с Михаилом неровно: то хорошо, естественно, то связанно, неловко. И все-таки тянуло ее к Михаилу. Но ведь ей было хорошо известно, как относится к нему Юрка! Выходит, дело не только в сыне, не только в том, чтобы найти ему хорошего отца… Ольга не знала, как вести себя с Михаилом, хотела и боялась встречаться с ним.
Теперь, говорят, его снимают с работы. И снимают не за что-нибудь, а за перерасход горючего, который получился при вспашке засоленных участков. Большей несуразицы нельзя и придумать.
Ольге было горько и обидно за Михаила. Хотелось сказать ему что-нибудь ободряющее, хотелось быть в эту трудную минуту рядом. Только, опять же, как знать, в одной ли жалости тут было дело?
«Так что же это? — спрашивала Ольга. — Ведь не любовь же?»
И какой-то внутренний голос вопросом на вопрос отвечал: «А если не любовь, то что же?»
Когда Михаил узнал, что приказом директора МТС от должности бригадира он отстраняется, ему показалось, что диспетчер что-то напутал. Диспетчер повторил: сдать бригаду Житкову.
В это время в вагончик вошел Пантюхин и сказал, что у него искрит магнето и мотор не заводится. Михаил поспешно вышел вслед за Пантюхиным, машина которого стояла здесь же, у вагончика, на заправке, и начал регулировать магнето.
Через полчаса все было готово. Но не успел Михаил отойти от трактора, как со своего участка прибежал Зинят.
— Товарищ бригадир, троит!
Теперь только Михаил вспомнил о разговоре с диспетчером и усмехнулся: бригадир! Уже не бригадир… Так сказал он и подошедшему Ихматуллину:
— Сейчас наладим, Зинят. Только я уже не бригадир.
Трактористы с веселым недоумением поглядели на Михаила, и по взглядам этим он понял, что ему не верят: шутки шутишь.
— За бригадира будешь ты, Филипп Васильевич. Приказано тебе сдать все дела…
Житков первый понял, что Михаил не шутит.
— Так, — тихо, как бы про себя сказал он. — Значит… да нет, не может быть. Неужели инженер настоял на своем? И неужто он думает, что я или кто другой этого ухаря в бригаду возьмет?! Словом, так: поработать мы пока без тебя поработаем, а принимать я ничего не буду. Сегодня я от тебя, завтра ты от меня… Поди, ошибка какая-нибудь вышла.
— Ошибка или не ошибка, а вот так! — Михаилу хотелось поскорее кончить невеселый этот разговор. — Пойдем, Зинят.
Ихматуллин работал на культивации. Трактор был покрыт толстым слоем пыли, как шубой. Михаил проверил клапаны, свечи. Электроды второй свечи оказались забрызганными маслом.
— Промой в бензине и ставь, — распорядился Михаил. — Проверь, не многовато ли масла в картере. А завтра с утра остановим… остановишь, — поправился он, — заменишь поршневые кольца. Там в вагончике, в углу, запасные лежат… Ну, заводи!
Михаил проводил взглядом агрегат Ихматуллина, пока тот не скрылся за ближним пригорком. На сердце вдруг стало до слез тоскливо и горько. Он пошел прямо полем, не разбирая дороги, не думая, куда и зачем идет.
Сколько раз тракторы его бригады с плугом и сеялкой, с окучником и культиватором прошли по этим долам и взгорьям, прежде чем они зазеленели, заколосились! Частица и его труда есть в этих волнующихся хлебах. Он работал, как знал и как умел. Он недосыпал, чтобы машинный гул ни днем ни ночью не умолкал над этими полями, чтобы они возделывались в срок и добротно. За это не снимают. Разве он сделал что-нибудь дурное, разве он кого-нибудь в чем-нибудь обманул? Нет. Так за что же тогда его насильно оторвали от дела, без которого он не может жить?!
Михаил огляделся. Он стоял на гребне плотины. Отсюда было видно далеко-далеко, во все стороны.
«А и в самом деле, за что? Неужели только за этого Горланова?»