По телефону из правления он еще раз позвонил в МТС. Ему ответили, что снимается он за систематический перерасход горючего и за отказ выполнить указание агронома.
— И все?
— Все.
«Значит, Горланов тут совсем ни при чем?! И значит, это никакая не ошибка… С горючим дело ясное: «систематическое» — слово лишнее, но перерасход бригада действительно допустила, когда пахала на большую глубину засоленные участки. А вот с агрономом… Эх, надо же было связываться с этим ученым стариком! С Горлановым я хоть знал и твердо знаю, правда на моей стороне. А тут как докажешь? Уж куда лучше, умнее докажет свою правоту Николай Илларионович. Сослаться на Костина? Нехорошо за чужую спину прятаться… Тогда, на севе, световой режим подвел, сейчас капиллярность — все пустяки какие-то, а вон как они, эти пустяки, оборачиваются…
В бригаду Михаил решил не возвращаться. Дождался на плотине попутной машины и уехал домой.
Мать еще ничего не знала.
— Ну вот, наконец-то заявился, — обрадованно встретила она Михаила. — Надолго ли?
Не в силах сказать правду, к которой он еще и сам не успел привыкнуть, Михаил соврал:
— Нет, не надолго. Денька этак на два, на три.
— И то хорошо!
Мать, счастливая, с влажными от радости глазами, шумно хлопотала у печки, что-то вынимая оттуда, что-то снова задвигая.
— Ешь, ешь, небось наголодался… Дают ли вам хоть хлеба-то вволю? Ну, и то ладно, что не на одной картошке держат. У колхозников, говорят, и картошка не у всех…
Из-под ее косынки выбилась прядь волос. И Михаил, кажется, впервые заметил, что она наполовину седая. «Стареет. Уже стареет. А ведь будто совсем недавно была молодой…»
Почти сутки Михаил отсыпался. Был тут и умысел: не хотелось видеться с Гараниным. Но секретарь и эту и следующую ночь, совсем не появляясь дома, ночевал где-то в бригадах.
На другой день от проходившего мимо окон тракториста Михаил узнал, что приказ об его увольнении подписал не Андрианов, а главный инженер. Директора вызвали в город. Стало немножко легче. А то уж очень обидно было на Андрианова: то хвалил, то за первый же промах — с работы. Из-за обиды Михаил ничего и выяснять к нему не пошел.
Третий день начался рано — спать уж не хотелось — и тянулся бесконечно долго. Михаил пытался заняться каким-нибудь делом, но все валилось из рук, на все было тошно смотреть. И выходить никуда не хотелось, чтобы не слышать соболезнующих слов и сочувствующих вздохов.
Под вечер Михаил не выдержал, дошел до ближней лавки и взял бутылку водки.
Мать ушла куда-то. Михаил сам достал огурцов, к соленым нарвал на огороде свежих, настриг зеленого луку и сел за стол.
После первой же стопки неожиданно пришел Гаранин.
— А у тебя нюх, Илья Михайлович! — грубовато пошутил Михаил.
После разговора с Гараниным у кузницы он чувствовал себя несколько виноватым и за это был вдвойне сердит и на себя и на секретаря.
— На нюх не жалуюсь, — серьезно ответил Гаранин, мельком оглядывая стол и более внимательно самого Михаила. — Только ты что-то не больно приглашаешь. А с устатку стопочка бы не помешала.
Михаил встал из-за стола, достал из шкафчика еще один стаканчик, налил.
Молча чокнулись. Михаил уже понес было стаканчик ко рту, как почувствовал, что его держат за локоть.
— Не торопись. Дай мне сначала штрафной выпить, а потом уж…
Гаранин выпил, понюхал свежий огурец, начал закусывать.
В вечерней тишине избы огурцы хрустели оглушительно.
Михаил налил Гаранину еще, чокнулся и, не дожидаясь его, выпил.
Теперь стало хорошо. По всему телу пошла приятная теплота, все стало казаться проще и лучше. Теперь можно было и не молчать, можно поговорить с секретарем.
— Ну, как она, жизнь-то, Илья Михайлович?
— Жизнь? — переспросил Гаранин, делая вид, что не замечает ершистых ноток в голосе Михаила. — Да так, идет себе потихоньку.
— Ну, а если более конкретно?
— Можно и конкретно… Я так думаю, что со стариком ты правильно в драку полез. Правильно! Одно плохо — по чутью, по наитию, а не по знанию. Надо знать! А то один раз угадаешь, а другой впросак попадешь. Крутинский в научных терминах, как в броне, а ты на него с пустыми руками. Несерьезно.
«А ведь верно говорит! Верно, черт возьми: с пустыми руками и пустой головой!..»
— Ну, а еще что новенького?.. Да ты пей, Илья Михайлович.
Гаранин выпил еще полстопки, опять понюхал огурец и начал рассказывать, что видел и слышал за те два дня, которые он провел в колхозах.