Дождь все еще не утихал, гулко барабаня о железную крышу вагончика. Только теперь он шел неровно, то усиливаясь, то слабея и вновь нарастая. В минуты затишья слышно было, как дышит и причмокивает во сне Юрка.
Вскоре сделалось жарко. Юрка так угрелся, что все его тело стало горячим, как в бане. Михаилу хотелось отодвинуться, но он боялся, как бы Юрка не открылся и не простыл.
Любивший поспать Пантюхин сейчас под дождь храпел особенно сладко, с пересвистами.
Вдруг за стеной вагончика послышалось громкое чавканье мокрой земли, а вслед за тем кто-то постучал в оконце.
Михаил осторожно снял с руки Юркину голову, поднялся и, подоткнув со всех сторон одеяло под спящего Юрку, вышел.
— Кто здесь? — спросил он в темноту, почти наткнувшись на лошадиную голову. Лошадь испуганно шарахнулась.
— Это ты, бригадир? — раздался женский голос. — Из Ключевского я. Узнаешь?
Михаил понял теперь, что перед ним Татьяна Васильевна, мать Ольги. Она сидела верхом на лошади, в плаще с накинутым капюшоном.
— Ребятишки наши тебя у леса видели… Не встречал моего внучонка?.. В грозу попал… Что?
Лошадь не стояла спокойно, и Татьяне Васильевне приходилось кричать, чтобы перекрыть шум дождя и громкое чавканье копыт.
Михаил сказал, что Юрка у него, но спит и будить его, пожалуй, не стоит. Лучше он его завтра утром сам привезет в Ключевское.
— Ну, слава богу! — успокоилась Татьяна Васильевна. — Нашелся! А то с ног сбились…
К вагончику, тоже верхом, подъехал кто-то еще.
— Слышь, Митя, здесь парнишка-то! Бригадир подобрал.
— Ну вот я же говорил, к трактористам надо, — ответил из темноты Дмитрий Хлынов.
— Товарищи называются! — уже своим обычным, немножко ворчливым голосом продолжала Татьяна Васильевна. — Бросили пария одного, и так вроде и надо. Паршивцы!.. Фу! Ну, теперь ладно, теперь сердце на месте… Ему ничего не надо? Не холодно в вашей будке-то?
Михаил ответил, что в вагончике тепло и Юрке ничего не надо.
— Ну, мы поедем. А завтра приходите… Знаешь, где я живу? Ну, то-то.
Татьяна Васильевна с Хлыновым уехали. Дождливая бездна ночи скоро поглотила и голоса людей, и чавканье копыт. Осталось слышным лишь дробное постукивание капель о крышу вагончика. Дождь, кажется, начинал стихать.
Заснул Михаил только перед рассветом.
Утро, как всегда после дождя, было особенно чистым, ясным. В небольшое оконце проникало столько света, что им был наполнен весь вагончик, до последнего уголка.
Просыпаясь, Михаил неосторожно повернулся и разбудил Юрку. Тот открыл глаза, поморгал ими, снова закрыл и потом только проснулся окончательно.
— Это ты, дядя Миша?! — Юрка от удивления сел и даже слегка отодвинулся, точно хотел еще издали убедиться, что рядом с ним лежит Михаил, а не кто другой.
— Ну как, выспался? — спросил Михаил.
— Выспался, — ответил Юрка. — А где я?
— Как где? Разве не видишь: у меня. В нашей бригаде… Ну, об этом после. А сейчас ты пока полежи, а я пойду нашу одежку просушу, чай согрею. Есть не хочешь?
— Нет, не хочу. Пить хочу.
Чайник на костре вскипел быстро.
Михаил налил кружку, достал из чемодана кусочек сахару.
— Пей.
Юрка хлебнул и сморщился.
— Горячо!
Михаил обругал себя за то, что забыл хоть немного остудить чай.
В просторной нательной рубахе Юрка был чем-то похож на галчонка: ни рук, ни ног не видно, высовывалась лишь из ворота стриженая голова на темной шее.
Когда с чаем было покончено, Михаил сказал:
— Ну, а теперь, хочешь у нас побыть — побудь, хочешь — домой, к бабушке пойдем.
Юрка вскочил, запутался в рубахе и упал на подушку. Михаил рассмеялся:
— Сейчас я тебе твою амуницию принесу.
— А я, дядя Миша, не потому упал, — тихо проговорил Юрка. — У меня голова кружится, и мне… жарко… Я хочу у вас побыть… и к бабушке тоже…
Михаил взял Юрку за руку — рука была горячей, как ночью. Лоб еще горячей. «Вон что это за тепло, от которого мне не спалось! У парня температура, а я, дубина, целую ночь с ним пролежал и не мог догадаться!»
— Что с тобой?.. Да ты ляг, ляг как следует — и все пройдет. — Он кулаками взбил подушку и уложил Юрку повыше. — Ну вот, тебе уже лучше. Ведь лучше? Да?.. Вот… Сейчас все пройдет. — Михаил ободрял, успокаивал Юрку, а у самого голос дрожал от тревоги и смятения.