— Обидно, Николай Илларионович. Понимаете: обидно!
— Обида, огорчение, разочарование — все это эмоции одного порядка, и отдавать себя во власть этих эмоций если не бессмысленно, то, во всяком случае, малополезно. Имейте в виду, Виктор Давыдович, из всякого положения, даже самого скверного, всегда можно найти выход. Надо всегда надеяться на лучшее…
«Нет, все-таки он, наверное, уже разучился понимать такие вещи. Судьба слишком часто награждала его теми самыми оплеухами, которые предназначались для более крепких голов, и это оглушило его».
Виктор Давыдович отодвинул плетеное кресло, в котором сидел, в глубь комнаты и так, чтобы Николай Илларионович оказался за самоваром. Теперь была видна только его рука с воинственно вскинутой вилкой да жилетный карман и свисавшая с него серебряная цепочка. Так стало покойнее, мысли потекли ровнее.
Легко критиковать! В чужом глазу, как говорится, и соринка видна… А если бы товарищ Гаранин знал, в каком состоянии он принял в свое время район! Да тогда даже мало-мальски правильных севооборотов в большинстве колхозов не было. Тогда элементарного учета в райзо не велось, ни в чем разобраться толком было нельзя. Об этом почему-то сейчас никто не вспоминает. Все воспринимается как должное, само собой разумеющееся…
Николай Илларионович положил вилку и налил еще. Из-за самовара послышалось знакомое прищелкивание языком: «Хорошо!»
…А знает ли товарищ Гаранин, кто первый поставил вопрос перед областью о постройке Березовской плотины? Нет, товарищ секретарь ничего этого, видимо, не знает, если пытается приписать ему бездушное, канцелярское отношение к мелиорации. При чем тут, спрашивается, бездушие, когда у нас просто-напросто не было квалифицированных специалистов поливного дела? У нас даже не было человека, который бы специально занимался орошением, и сколько пришлось положить труда, прежде чем штатная должность агронома-мелиоратора была утверждена областью…
Николай Илларионович снова взялся за бутылку, поглядел ее на свет и, убедившись, что там уже почти ничего не осталось, поставил на место.
— Н-да… Такова жизнь.
…Даже образцовый учет и то поставили не столько в заслугу, сколько в вину. Много бумаги, видите ли, изводится. А того опять же не знают, что из областного управления шлют по десять, а иной раз по тридцать депеш в день, и на все требуют срочного ответа. Попробуй ответь, если учет будет вестись спустя рукава… В заключение Гаранин назвал его человеком без загляда вперед и сказал, что это для руководителя — любого: большого или малого, — не годится. Такой человек может быть даже неплохим работником, но всегда будет плохим руководителем… Выходит, что ж, и в самом деле не на руководящую, а на рядовую подаваться надо. И тише и спокойней… Обидно! Ах как обидно!
— Мое положение, Виктор Давыдович, куда плачевней вашего, и то не спешу отчаиваться. Как говорят французы: в конечном счете все идет к лучшему в этом лучшем из миров.
«Зря храбришься, старик. Уж кто-кто, а я тебя знаю».
— И куда же думаете направить свои стопы отсюда?
— Думаю, куда-нибудь в Заволжье.
— Вы от воды, как черт от ладана, бежите, — невесело пошутил Виктор Давыдович.
Николай Илларионович коротко хохотнул:
— Убеждения, дорогой коллега. А убеждения нельзя сменить так же легко, как меняют перчатки или шляпы.
— А если вода появится и там?
— Ну, это будет, надо полагать, не скоро.
— Как знать!
Виктор Давыдович хлопнул ладонью по заглушке, и самовар сменил свою заунывную песню на бравурную, почти веселую. Из палисадника сквозь открытые окна в комнату просачивалась темнота и оседала по углам, за шкафом, за диваном. Пролысина Николая Илларионовича из розовой стала красной.
«А ведь старик пьян. Это только кажется, что он трезвый, а он уже давно упился… Коллега! Давайте уж лучше без намеков, дорогой Николай Илларионович. Не так уж и одинаковы наши убеждения, не такие уж мы близкие друзья и соратники, если на то пошло…»
Николай Илларионович еще раз посмотрел на свет бутылку, аккуратно слил остатки в рюмку и выпил. С немым восторгом на лице посидел минуту, не закусывая, и стал собираться уходить:
— Пора. И так засиделся. Не хотелось оставлять вас одного в таком удрученном состоянии. Ну, а теперь-то, я вижу, вы несколько приободрились, воспрянули, так сказать, и… Правильно! Бодрость духа — главное. Только зря, очень зря прене… пренебрегаете. Что ни говорите, а рябиновка — прекрасная вещь! Привет Полине Поликарповне!