Однако не все в поведении нового секретаря было понятно Андрианову. Зачем-то вдруг поехал в колхозы, а потом ругался с главным инженером, что тот не дает тракторов на вывозку навоза. Зачем-то дотошно расспрашивал Васюнина об орошении. Ведь ни то, ни другое его совсем не касается. Или хочет показать себя этаким всем интересующимся и все знающим руководителем?
А вчера вдруг среди разговора встал и ушел из кабинета. Сказал, «подумаю». Любопытно, что надумает? Хоть разговор-то этот к нему тоже прямого отношения не имеет, но все же интересно.
День выдался тихий. Уже добрый час Андрианов сидел у себя в кабинете, а пока еще никто не шел. Позвонили из райкома, сам Андрианов позвонил в староберезовский колхоз. Во время разговора со Старой Березовкой вошел хмурый, но, как всегда, аккуратно побритый, в нарядном галстуке Оданец.
Главный инженер работал в МТС уже больше двух месяцев, но — странное дело! — о нем Андрианов и до сих пор еще не составил более или менее определенного мнения. Оданец отлично знал технику, уверенной рукой навел порядок в мастерских. Он быстро сработался с подчиненными и для многих механиков и бригадиров уже был своим человеком. Разве что слабовато разбирался в колхозной экономике, но это для главного инженера грех не великий: на то есть агрономы. Во всем же остальном показывал себя Оданец с самой хорошей стороны.
И все-таки Андрианов как-то не видел, не чувствовал, что двигало этим человеком, когда он ехал сюда, ради чего он оставил город с удобной квартирой, завод, где, судя по характеристикам, его ценили и уважали.
Оданец стал у окна и сосредоточенно, будто за этим только и шел сюда, рассматривал эмтеэсовский двор. Пальцы его сцепленных за спиной рук напряженно шевелились, точно хотели и не могли расцепиться.
— Зря обижаешься, Дмитрий Павлыч, — имея в виду вчерашний разговор, примирительно сказал Андрианов.
— Или вы меня дурно поняли, Алексей Иванович, или действительно привыкли на последних строчках сидеть, а вперед вырваться смелости не наберетесь, — не оборачиваясь, ответил Оданец.
— Если бы за одной смелостью дело…
— Так что ж теперь, сдаваться? Ну, нет, я не отступлю. Съезжу еще раз в город и уж если не у нашего начальства, так на заводе чего-нибудь добьюсь. Добьюсь!.. Только ведь опять же: легче было бы добиваться, если бы товарищи мои видели, что я здесь не зря государственные деньги проедаю, что станция наша к верхним строчкам тянется.
Андрианову не хотелось продолжать этот разговор, и, чтобы кончить его, он сказал:
— Через эту, как ты говоришь, последнюю строчку у нас сейчас и денег-то нет ни шиша, только с нового квартала будут.
— А-а, что там деньги! — Оданец досадливо махнул рукой. — Лишь бы достать, что надо, — деньги я и свои могу заложить. Правда, жене хотел послать, да ничего, обойдется.
— Нет, нет, Дмитрий Павлыч. Неудобно.
— Удобно, неудобно. Мне вот в глаза товарищам по заводу глядеть неудобно. А жена меня поймет.
— Кстати, можешь сказать ей, чтобы готовилась к переезду. Через две-три недели дом будет готов. Тебе — отдельная квартира из двух комнат.
Оданец отрицательно покачал головой:
— А куда мы поселим молодоженов?
Он говорил про двух инженеров — мужа и жену, приехавших в МТС осенью по окончании института: один работал контролером в мастерской, другая ведала механизацией животноводческих ферм.
— Потерпят до лета.
— Ну, нет. Какие из них работники будут с таким настроением? Уж лучше я сам потерплю, а они пусть занимают эту самую квартиру из двух комнат — и никаких!
В МТС что ни месяц прибывали новые работники, и нужда в жилье была самая острая. Но Андрианов по собственному опыту знал, как трудно жить порознь с семьей, и его тронули последние слова инженера. «А может, вот оно то, чего я в нем не видел, не замечал? Правильно говорится, пуд соли надо съесть с человеком…»