В сенях заскрипели половицы, кто-то пошарил дверную скобу.
«Уж не Гаранин ли опять?»
Вошла мать. Юрка от радости запрыгал на диване.
— Ну вот, как раз впору угадала: и прибрано и обед варится, — по своему обыкновению, еще от порога заговорила мать. — А то день-деньской находишься по начальству, речей умных наслушаешься — аппетит разыгрывается.
Она разделась, сняла у порога валенки, села к Юрке на диван.
— На-ка вот, гостинца тебе привезла и тебе, дочка, — мать разломила пополам кусок пирога и отдала детям.
Лена сидела рядом с матерью, Юрка по-хозяйски устроился на коленях. Гостинец он ел с таким наслаждением, точно это был не обыкновенный пирог с капустой, а невесть какое лакомство.
— А ты, внучек, что-то хилой стал. Или мать тебя плохо кормит, или гуляешь мало? Много, говоришь? Так что же такой зеленый? Вот потеплей будет — ко мне приедешь, я тебя молочком отпою.
— Скорей бы тепло! — подхватил Юрка. — Зима уж надоела.
— Сама-то не думаешь в Ключевское перебираться?
Ольга ответила, что пока нет, но наведываться будет часто.
— И то хорошо.
В этот вечер Юрка улегся в постель без обычных уговоров: торопился услышать от бабки одну из своих любимых сказок.
По совету Васюнина, Ольга разговаривала с агрономом Крутинским. Однако из разговора она узнала мало нового.
— Вы человек образованный, — сказал Николай Илларионович, — и должны знать, что эффективность мелиоративных мероприятий оросительного характера на различных почвах различна. На некоторых она высока, на некоторых близка к нулю, а при неумелом пользовании водой орошение может дать и отрицательные результаты. Что касается почв Ключевского и обеих Березовок, то они, на мой взгляд, лишь в ограниченной мере благоприятны для широкой мелиорации. Это наглядно подтверждает печальный опыт новоберезовского колхоза…
Тут Николай Илларионович сделал паузу, как бы давая возможность Ольге оспорить сказанное. Но Ольге не хотелось залезать в дебри ученого спора, и она промолчала. Николай Илларионович продолжал:
— Может показаться удивительным, что орошение непопулярно среди некоторой части председателей колхозов. Однако, если вдуматься в дело поглубже, ничего удивительного в этом нет. Председатели — в первую очередь практики и на все смотрят с практической стороны.
— Но ведь вы должны знать, что Новая Березовка в первые годы снимала на орошаемых площадях прекрасные урожаи, — напомнила Ольга.
— Вот именно, Ольга Сергеевна: в первые годы! То есть пока почва не успела заплыть, засолиться, пока она была еще не такой выпаханной.
Ольга поняла, что ни продолжать разговор, ни спорить с Крутинским нет смысла. Он говорил такие вещи, против которых возразить можно было только делом. Делом же она пока никому ничего доказать не могла.
Начинать Ольга решила с Новой Березовки. Своим бесхозяйственным отношением к воде здешний колхоз опорочил орошение в глазах соседей, и надо было добиться резкого перелома именно здесь.
После Новой Березовки она побывала в Старой. Принял ее председатель хорошо. Даже мужа ее, Василия, как-то к слову вспомнил: «Ах, какой человек был!» Но когда Ольга заикнулась о расширении поливных площадей, председатель сразу потух и начал этак смущенно покашливать: «С той, которая есть, еле управляемся, до прибавки ли… Да и урожай-то, что с поливного, что с простого поля — не очень разнится. Не очень-то наша земля воду принимает…» Так ни до чего определенного Ольга на этот раз и не смогла договориться.
Теперь очередь была за Ключевским.
Приехала туда Ольга под вечер и в колхозное правление не пошла, решив дождаться мать дома.
Она вошла в избу, разделась и залезла на печку. С холода приятно размаривало, пальцы ног горели.
Как близко и знакомо все кругом! И этот памятный каждой половицей, слегка покатый пол, по которому просторно было ползать, а потом играть в мячик; и эти окна с широкими подоконниками, на них — было время — Ольга свободно умещалась вместе со своими куклами; и этот дубовый, от века служивший стол, за которым Ольга обедала, читала букварь, решала задачи, шила, писала письма отцу на фронт. За ним, в окружении друзей, они сидели с Василием в свадебный вечер, за ним же последний раз, на дорогу, они сидели перед уходом Василия на военную службу… А вот в простенке висит зеркало, до которого Ольга сначала не доставала, и надо было становиться на скамеечку, а потом и без скамейки оно стало не только впору, но еще и приходилось чуть приседать, чтобы увидеть, хорошо ли уложены косы. В другом простенке тикают часы — это они отсчитывали время, которое Ольга прожила здесь, в этих стенах. А прожила она здесь много. И сначала дом этот был слишком просторен, потом стал как раз, а еще через несколько лет показался уже тесноватым…