После двухдневного отсутствия на Илью, естественно, свалилась и двойная порция самых разных новостей, начиная с той, что секретарь райкома, ездивший в областной центр, за что-то получил там нахлобучку, и кончая новой болезнью жены Васюнина.
Наталья Яковлевна поставила на стол тарелку с дымящимися щами, нарезала хлеб.
— Ну, садись, голодающий, — сказала она Илье своим мягким, певучим голосом. — Небось с утра ни маковой росинки. Да и вчера-то с пято на десято… Да чего уж там, «накормили»! Рассказывай, будто я не знаю, что́ едят в той Березовке. Хорошо, если картошка есть… И как только мой Миша на таких харчах перебивается?.. Видел его?.. Ну, что? Поди, худой стал, как щепка? Нет? Врешь, меня успокаиваешь… Ешь, ешь, еще налью.
Под окном просигналила машина.
Илья выглянул.
Прямо у завалинки стоял «Москвич» главного инженера. Оданец не стал вылезать из машины, а только открыл дверцу.
— В город. Хочешь за компанию?
«Выходит, нынче уже суббота?!»
Квартиры главный инженер все еще не получил и, имея собственную машину, теперь, как установились дороги, каждую субботу ездил на выходной к семье.
— Поехали! Давно ведь собираешься!
Илья поколебался еще секунду, а потом, решительно отодвинув недопитый стакан, встал:
— Поехали!
Наталья Яковлевна засуетилась, стала собирать в дорогу, Илья улыбнулся:
— Домой же еду…
Оданец предложил место рядом, и Илья, сложившись пополам, с трудом влез в машину. Колени почти подпирали подбородок.
— Длинен ты, однако, — покачал головой Оданец, выводя машину на дорогу. — По твоему росту ЗИМ нужен, никак не меньше… Помнишь, на заводе фэзеошники тебя «дядей Степой» звали?
— Помню.
Они ехали в родной город, и ожидание близкой встречи настраивало их на воспоминания.
На заводе Оданец работал начальником планового бюро механосборочного цеха, а Илья парторгом соседнего прессового, и встречаться им приходилось не часто: на совещаниях у директора, в парткоме (Оданец был членом парткома), на торжественных вечерах в клубе. Тем старательнее они сейчас вспоминали каждую такую встречу и все, что с ней было связано, вспоминали товарищей, с которыми недавно вместе работали.
— А помнишь, Илья, мы с тобой уговорились, чтобы и здесь вместе, плечом к плечу? — Оставив одну руку на руле, другой Оданец достал папиросу, прикурил. — Что-то не получается…
Илья согласился:
— Не получается.
— Жалко… То ли тебе померещилось, Илья, то ли еще что, но ты меня почему-то сразу не за товарища, а чуть ли за какого-то принципиального противника посчитал. Да, да, не спорь… А как на самом-то деле было? С ремонтом я тебе уступил, трактора на вывозку навоза дал, даже — будь они неладны! — поилки в Ключевском и те давно поставили…
— Да разве ты мне уступил, чудак-человек?
— Ну, пусть не тебе, не в этом дело. А дело в том, что можно бы, наверное, нам с тобой обо всем этом и по-другому договориться, не обязательно на общем собрании. А ты хоть раз ко мне дружески подошел?
Проселок кончился, машина вышла на укатанную грейдерную дорогу. Перестало трясти, и уже не надо было каждую минуту опасаться за целость затылка, которым Илья почти касался верха кабины.
— И уж если на то пошло, — продолжал Оданец, — тебе я уступил, твой авторитет не хотел меж коммунистов ронять. За машины отвечаю я, и никакое собрание ничего предписать мне не может. К примеру, через этот навоз и всякие поилки ремонт мы затянули и с нижних строчек только-только до середины добрались — кому за это баня была? Не тебе, не партбюро, даже не директору, а мне.
— Строчки ничего не решают. Колхозам помогли, ремонт надежный сделали — это главное. Машины хорошо работают.
— Не везде. Вон Брагин цилиндр запорол, полдня простоял… Я про другое, Илья. Повел ты себя поначалу как-то некрасиво, не по-товарищески. Только-только я на ремонте порядка добился, ты приехал и — все насмарку. Небось бы и самому не понравилось такое.
— Конечно, нет, — выколачивая трубку о наружное ребро дверцы, спокойно сказал Илья.
Оданец осекся на полуслове и скосил удивленные глаза в сторону Ильи:
— Я тебя не понимаю.
— Да кому же такое понравится! Но ничего другого ведь не оставалось… В этом году мы сделаем умнее. Сразу же, по осени, рассортируем машины: которые износились, в ремонт поставим, которые еще потянут, пусть до весны в колхозах работают.