За окном затихал ночной город.
Проснулся Илья поздно. Тоня успела прибрать в комнате, выгладить белье, вскипятить чай.
Илья посмотрел на часы: без пяти одиннадцать.
— Похоже, тебе и спать там не дают, — сказала Тоня. — Отец пождал-пождал, ушел на смену.
После завтрака пошли погулять по городу, потом смотрели кино. Вернулись домой уже к вечеру.
— Вот и день прошел, — вздыхая, сказала Тоня, когда они опять очутились в своей комнате. — А завтра ты уедешь…
Она как-то разом притихла, поскучнела и, забившись в угол дивана, смотрела оттуда на Илью влажными грустными глазами. Илья курил, сидя у окна. За день между ними не произошло никакой, даже самой пустяковой размолвки, все было хорошо, а вот сейчас почему-то чувствовалось, что вчерашней близости уже нет. Такое состояние часто и подтвердить совершенно нечем, но оно всегда чувствуется.
— Да, я утром уеду, — сказал Илья. — А когда приедешь ты?
Тоня насторожилась.
— Не знаю, Илюша.
Ответ ее имел какой-то двойной смысл. «Опять недоговариваешь, Тонька!»
— Надо знать, — сказал Илья жестко.
Тоня долго молчала, и где-то в глубине ее глаз таился испуг.
— Что ж, скажу. Рано или поздно… Может, еще и тогда бы надо, да все думала: побудешь там месяца три, ну с полгодика, и вернешься…
Она горячо, со слезами заговорила, упрекая Илью в том, что он своим скорым согласием все спутал и усложнил. Отец Тони, работник областного управления сельского хозяйства, сразу же после окончания техникума, оказывается, прочил ее в свой аппарат. Уже и место ей было приготовлено: через несколько месяцев уходит на пенсию один старый агроном.
Обгоревшая спичка хрустнула в пальцах Ильи и сломалась.
— Хорошо, это отец так говорит. А ты?
— Что я?.. Как мы из города поедем, когда у нас тут и квартира хорошая и все! Захотели мы — в кино сходили, захотели — в театр. А в деревне… Нет, я не смогу и не хочу жить в деревне.
Илья, может, впервые усомнился в правоте своего решения и не знал, что сказать Тоне. Уцепился за последнее:
— А если пошлют?
— Не пошлют. Папа все устроит. И ничего нечестного, как тебе кажется, тут нет. Разве я от чего-нибудь уклоняюсь? Я же буду работать.
Они долго сидели молча.
После окончания техникума отец сказал ему: «Ну, Илюха, ты совсем большой стал. Начинай самостоятельную жизнь. Трудно будет — помогу. Но дорогу пробивай сам. Директор завода — мой старый друг. Это ты знаешь. И нашел бы он тебе самое видное место. Однако просить его об этом я не буду. Где поставят, тут и работай, потому что тебе у народа авторитет надо зарабатывать, а не у директора…»
Тоня выросла в другой семье. Она была единственной дочерью у родителей, и они ее баловали и оберегали от всяких жизненных невзгод. Окончив десятилетку, Тоня, чтобы зря не рисковать, подала не в институт, а в техникум, куда ее приняли без приемных испытаний. Училась она средне, не ленилась, но и большой охоты к учению не проявляла. Папа с мамой считали ее своевольной и настойчивой, не замечая, однако, что настойчивость эта не шла дальше детских капризов, когда надо было во что бы то ни стало поставить на своем. На деле же Тоня была мягкой, слабохарактерной.
Прежде чем все это стало известно Илье, он уже успел полюбить Тоню. А когда любишь, не смотришь в зачетную книжку, не справляешься — троек там больше или пятерок. Илья прощал Тоне и ее детские капризы, и жизненную неприспособленность. Можно ли винить человека за его воспитание? Не очень огорчала Илью и безвольность ее характера: им вполне хватит на двоих сильной, получившей добротную закалку воли самого Ильи. И вот теперь только они оказались в таком положении, когда каждая вещь называлась собственным именем. В том, что Тоня пошла учиться на агронома, уже нельзя было видеть ничего смелого и благородного. Та же когда-то милая, невинная безвольность могла привести теперь к разрыву.
— Так как же мы будем?
— Ну, поработаешь годик и… — Тоня смотрела на Илью виноватыми, просящими глазами, и этот взгляд обезоруживал его. — Неужто не найдется на это неженатых или таких, что вчера из деревни?
— А неужто все счастье в жизни — это жить с удобствами?
— Каждый понимает счастье по-своему. Для одних оно в том, чтобы ехать куда-то в степь и строить завод, осваивать новые земли, а для меня другое. Ну и пусть те едут, а я не хочу… И вообще я не понимаю. Говорят, что все у нас делается для счастья человека. Но если человек нашел свое счастье, как-то устроил свою жизнь, зачем же его срывать с места и посылать куда-то? Ведь это жертва получается, а если жертва, никому от этого никакой пользы…