Тоня говорила сбивчиво, торопливо, словно бежала с крутой горы.
— Ну, поеду я с тобой. И буду говорить: ах, какая тишина, ах, какой чистый воздух, а думать буду: не нуждаюсь я в этом воздухе, люблю, когда трамваи звенят, и не темную ночь, а чтобы огни кругом горели… Так зачем же я буду врать перед тобой и собой? Я же тебе через месяц осточертею, и ты же первый скажешь, что жертвы тебе не нужны. Да и не умею я притворяться… С милым рай в шалаше, говорят. Верно, конечно. Но если есть дом, зачем же переселяться в шалаш? Разве дома хуже? И разве так уж зазорно хотеть жить красиво, с удобствами?
— Не путай, Тоня. Не зазорно, а естественно и законно. Но ведь человек живет не для того только, чтобы сытно есть, вдоволь спать, смотреть кино и футбол, а на ночь принимать ванну!
— Да кто же говорит, что в удобной квартире все счастье? — дрогнувшим голосом крикнула Тоня и посмотрела на Илью невидящими, полными слез глазами. — Зачем мне эта квартира, если в ней нет тебя… А ехать я туда боюсь, потому что здесь я человек сам по себе, а там я буду только при тебе, ради тебя, потому что агроном из меня никакой… Долго ли ты такую любить будешь?
— Узенькое какое-то счастье у тебя, аршинное, не больше.
— Может быть. А другого не хочу… — Выговорившись, Тоня опять сидела нахохленная, поскучневшая.
Странная вещь! Сколько они прожили вместе, сколько раз было сказано слово «счастье», и сейчас только узналось, что понимали они его по-разному.
— Когда экзамены начинаются? — спросил Илья, сам не зная зачем, — наверное, просто, чтобы не молчать.
— Через месяц.
— А потом практика?
— Потом практика.
Часы пробили двенадцать.
— Ну, будем спать.
— Будем спать.
Тоня легла к стенке и долго ворочалась, приглушенно вздыхая. Должно быть, ей хотелось приласкаться; изредка как бы невзначай она робко касалась рукой плеча Ильи.
В мыслях он все еще спорил с Тоней, не соглашался и сердился, а в сердце эти робкие прикосновения рождали острую жалость к ней, такую же ответную нежность, и в конце концов Илья не выдержал, резко повернулся и обнял Тоню, начал целовать ее лицо, плечи, грудь…
Зря он, наверное, так резок, так крут с ней. Он опять забывает, что Тоня еще очень молода, еще совсем девчонка и выросла в другой семье. Да много ли и сам он сделал, чтобы раздвинуть ее понятие человеческого счастья?! И пусть она не права, а он прав, но ведь они по-прежнему любят друг друга. Так как же быть дальше?..
На рассвете заехал Оданец.
Тоня на прощание молча прижалась к Илье и долго не отпускала. И опять он ощутил на губах солоноватый привкус от ее поцелуя. Тоня не рыдала, не всхлипывала, она жалко, виновато улыбалась.
Уж лучше бы она плакала…
Дорога не близкая, и Илье не раз вспомнился вчерашний разговор с Тоней. И чем подробней и обстоятельней, слово за словом, вспоминалось вчерашнее, тем — странное дело! — ясности становилось все меньше и меньше.
«И пусть она не права, а он прав…» А кто, собственно, сказал, что это именно так?! Кто сказал, что она не права, а он прав? Кто это и откуда взял?.. «Аршинное счастье»… А у тебя какое — метровое, что ли? И давно ли счастье стали мерять на аршины и метры?
Ну, да не в этих обмолвках, не в этих словах дело. Прав ли он в главном, прав ли он в своем решении — вот в чем вопрос! Раньше этот вопрос как-то не возникал, а вот теперь он, как кочка на дороге, — нет-нет да и споткнешься.
Плавно неслись навстречу машине весенние поля, и не было им ни конца ни края. Такой же нескончаемой чередой, сменяя одна другую, проносились мысли в голове Ильи.
Так ли, так ли уж он прав?.. Отец еще тогда, зимой, сказал: «Что ж, посылают — надо ехать. Дисциплина… Однако же не очень-то я верю, что ты, Илюха, поднимешь сельское хозяйство…»
— Ты что такой смурый? — закуривая сигарету, спросил Оданец. — Или не выспался?
— Не выспался, — тоже доставая трубку, ответил Илья.
Навстречу машине все так же нескончаемо неслись и неслись то черные, то уже зазеленевшие весенние поля.
Было время, на машине ли, поездом ли, проезжая вот так полями, видел их Илья как бы отстраненно: поля и поля; а вон речка луговиной бежит, а за речкой лес синеет… Сейчас он глядел окрест уже другими глазами: сейчас поля ему виделись живыми и близкими. А скоро начнутся угодья уж и вовсе «своих», березовских колхозов…