Особенно сводили с ума круговые прикосновения по верхушке, от них из горла рвались низкие стоны и бёдра самовольно, следуя инстинкту, подавались навстречу ласке.
Такая ласка вкупе с поцелуями эффективно отвлекла и расслабила, Том даже пропустил тот момент, когда Оскар возобновил растяжку, почувствовал только, когда в нём был уже весь палец, и разочарованно застонал, когда Оскар перестал его стимулировать рукой. И прикусил губу, спрятав глаза за ресницами, устыдившись своей реакции.
Шулейман гладил свободной рукой его бёдра, живот – всё в одуряющей близости от паха, но теперь избегал касаться эпицентра возбуждения. Готовил его уже двумя пальцами. Позабыв себя, Том схватился за его руку, когда он проводил пальцами близко-близко к члену, не давая её убрать.
- Вижу, ты уже изменил своё отношение к стимуляции рукой, - усмехнулся ему в губы Оскар.
Том открыл глаза, посмотрев на него мутным взглядом.
- Нет, - ответил он хрипло, твёрдо и отпихнул руку Шулеймана.
Когда Оскар достал из него пальцы и потянулся за презервативом, Том снова замялся, снова начал думать. Сел, опираясь на широко расставленные руки, не зная, как ему устроиться. В каждой позе для него было что-то не то.
Шулейман взял дело в свои руки. Целуя в губы, уложил Тома на спину и удобнее развёл ему ноги. Отвлекал. А дальше – дело техники.
Том то ли ойкнул, то ли всхлипнул от неожиданности, когда в него, расширяя плоть, проникла головка. И застонал, запрокинув голову, выгнув горло, приняв в себя уже половину длины. Это не было больно, нет, это было противоестественно, очень остро приятно. Перевозбуждённому телу было без разницы, каким образом получать удовольствие.
Новый гулкий, протяжный стон сорвался с губ, когда Оскар вошёл до конца. С одной стороны, Том смущался своей несдержанности, тем более что он не знал, нормально ли это, а с другой - было плевать.
От ускоряющихся, достающих куда-то в самую глубину толчков Том впился в плечи Оскара ногтями, сдирая кожу.
- Эй, полегче, мартовский котёнок, - остановившись, с усмешкой сказал тот, убирая его руки от себя.
Том ударил его по щеке. Как-то совсем не подумал, что делает…
Крайне опрометчиво бить того, кто много тебя сильнее, тем более когда лежишь под ним и насажен на его член.
- Готовься просить пощады, - сказал Шулейман и поднялся, садясь на пятки меж бёдер Тома и укладывая его ягодицами себе на колени.
Том вскрикнул от резкой смены положения тела, когда таз оказался выше головы, а затем от мощного толчка вглубь себя, напугавшего немного своей напористостью и пробравшего удовольствием. Изогнувшись, попытался отпихнуть Оскара, но толчок ладонью в грудь подействовал на него так же, как подействовал бы на стену – никак.
Сдавшись наслаждению, от которого не мог сбежать, Том откинулся на постель и вытянул руки над головой, зажмурившись и сладко, протяжно застонав, выгибался.
Такая поза обеспечивала удачный угол и беспрерывную стимуляцию, что доводило стремительно, неумолимо. Том метался по постели, насколько позволял крепкий захват на бёдрах, сжимал в кулаках покрывало, комкая его, стягивая, скользил ладонями по гладкой ткани. Чувствовал точечные искрящие взрывы в теле, набирающие силы, уже безостановочно стонал, громко, не думая о том, как бесстыдно себя ведёт, в какой позе находится. Кусал себя за руки, встал чуть ли не на мостик, упираясь плечами и затылком в кровать.
Оскар поднялся на колени, поднимая и Тома, окончательно переворачивая его вниз головой.
Том открыл глаза, хватая ртом воздух, который, казалось, сгорает ещё в горле, и снова зажмурился, выгнул шею.
Ещё до оргазма суставы выламывает и лёгкие, бронхи, что-то в груди, ответственное за дыхание, сжимается, что не вдохнуть. А когда он наступает, внутри срывается, взрывается, по телу идут волны кипятка – одна, две, десять, и между ног пульсирует. Сознание вылетает, как пробки, не фиксируя ничего, кроме собственного крика, звучащего словно издали – сквозь гул крови в ушах.
Слишком долго, мучительно хорошо. Семя не выстреливает – спокойно вытекает, очень обильно, стекает к плечам и шее. На исходе экстаза Том уже не стонет, не кричит – хнычет и не успокаивается, когда Оскар опускает его на постель, всё никак не отпускает ломающее удовольствие.