- А вы правда живёте вместе? – оживилась Минтту.
- Да, - подтвердил Оскар.
Девочка подумала какое-то время, глядя в сторону и вверх, и выдала гениальную мысль:
- Надо будет стать лесбиянкой, когда вырасту. Кажется, это у нас семейное – гомосексуализм, два брата у меня – и оба геи.
- Эта роль уже занята, поищи себе другую, - ответила ей Оили.
- Так ты лесбиянка? – осведомился у неё Шулейман.
- Пока нет. Но чем больше я общаюсь с мужчинами, тем больше склоняюсь к тому, что этой лучший вариант.
- Видимо, в твоей жизни не было нормальных мужчин.
- Видимо, их в принципе нет, закончились на поколении родителей.
- Судя по твоим рассуждениям, тебе стоит обратить внимание на мужчин постарше.
- Некоторые мужчины постарше ещё хуже моих ровесников, - проговорила Оили, снова схлестнувшись взглядом с Шулейманом, в этот раз таким же спокойным и непробиваемым, как у него, смотрела прямо в глаза.
Том переводил взгляд с сестры на Оскара, между которыми, чёрт побери, искрило! Он улавливал это неким органом чувств, которого нет ни на одном анатомическом атласе. Хотелось крикнуть: «Хватит!», но не крикнул, ни словом не вмешивался в их диалог и только наблюдал.
В конце концов вся молодая разновозрастная компания вернулась в дом – когда из него выглянули Кристиан и Хенриикка и поинтересовались, чего они стоят на улице. Том и Оскар поднялись в комнату, которая на ночь стала их спальней; Оскар зашёл вторым и закрыл за ними дверь, выжидающе смотрел на Тома.
Том стоял к нему спиной и молчал, рассматривал стол, на котором был спартанский порядок и почти ничего не находилось – не тот стол, за которым учил финский, а новый, более подходящий для Минтту. Как будто на нём было что-то такое интересное.
Наконец, Том развернулся к Оскару и обратился к нему:
- Оскар, ты правда флиртовал с Оили, она тебе понравилась?
- А ты что, ревнуешь? – Шулейман шагнул к нему и привлёк за руку к себе, но Том вывернулся из его объятий и отошёл на прежнее расстояние.
Тома как волной окатило от его вопроса – жаркой, удушливой, а внутри – похолодело. Он никогда не задумывался о том, как ощущается ревность, но то, что испытывал, наблюдая за их обменом репликами, и что сейчас, от слов Оскара, испытал снова, подходило под характеристику этого термина. Том не испытывал к Оскару никаких романтических чувств, не думал даже о нём в этом ключе, но испытал укол жгучей ревности, когда увидел, что тот уделяет всё внимание другому человеку – его родной сестре, и это может вылиться в нечто большее. Представил, как они влюбятся друг в друга и начнут встречаться, и ему не останется места в доме и в жизни Шулеймана. А Том не хотел лишаться той устроенной, счастливой жизни, которая у него есть, от одной мысли об этом начало сосать под ложечкой и накатило топкое, холодящее уныние и отчаяние. И потому там, на улице, хотел рвать и метать, отбить своё.
Но ответил Том совсем другое:
- С чего мне тебя ревновать? – убедительно удивился он. – Мы не пара.
Убедительно врал – и почти верил себе, что это правда. Но не настолько убедительно, чтобы Шулейман не заметил нервозной тени сомнения.
- Мало ли… - проговорил Оскар, подперев спиной стену, сложил руки на груди. Он ещё на улице заметил проявление ревности у Тома [если не показалось] и желал развести его на большее откровение. – Так значит, мне можно с ней?
Выражение лица Тома осталось ровным, сохранил его, но глаза вспыхнули чёрным, смертоносным штормом, что разбушевался внутри.
- Нельзя, - односложно ответил он.
- Всё-таки ревнуешь…
- Нет.
- Тогда почему мне с ней нельзя? Мы с тобой свободные люди, так ведь? Ничего друг другу не должны. Она тоже свободна.
- Она ещё маленькая.
Том нагло врал, прикрываясь заботой о сестре, и не краснел. Нет, конечно, о её благополучии он тоже пёкся, но не конкретно сейчас.
- Забавно: за жизнь ты почти не общался с ней, а старший брат в тебе всё равно говорит, - подметил Шулейман. – Но ей восемнадцать, она взрослая, и тебе придётся смириться с тем, что равно или поздно в её жизни появится секс.
- Я знаю, и я ничего не имею против. Но не с тобой.