- А чем я плох?
- Ты… - Том помедлил, обвёл Оскара взглядом, - гулящий. У тебя никогда не было серьёзных отношений, мне это рассказала Вива, и я сам видел, как ты меняешь женщин и как относишься к ним. Я не хочу, чтобы ты переспал с Оили и бросил её, а она потом страдала.
- Почему сразу брошу? Она мне понравилась, и я уже морально дозрел до чего-то серьёзного.
У Тома на лице дрогнули желваки, чёрный, немигающий взгляд впился в оппонента.
Вид злящегося Тома доставлял Оскару большое эстетическое наслаждение. Обнаружил это ещё в прошлом июне, когда пришёл к нему, а Том встретил его объятиями и радостным визгом, а потом прогонял, кричал, клял, швырялся вещами и даже полез драться. Он тогда залюбовался им. Это была чистая экспрессия, фонтанирующая жизнь после идеально-воскового Джерри, непривычная ярость – чистая, истовая, преобразившая лицо. Тихий, мягкий, забитый мальчик, каким он узнал Тома и к какому привык, может быть весьма темпераментным, это и постель показала.
И пусть сейчас Том не взрывался, и руки не были сжаты в кулаки, но десяток неуловимых невербальных признаков выдавали запертую внутри бурю, в том числе глаза. Таким взглядом можно пробить насквозь, навылет в голову, такие глаза могут покорить.
Но не только глаза будоражат.
Шулейман опустил взгляд от лица Тома к напряжённой линии плеч, плоской груди под вчерашним тёмным свитером, опущенным вдоль тела рукам, худым бёдрам.
Том молчал, достаточно долго, чтобы понять, что ответную реплику он не скажет. Снова заговорил Оскар:
- Так что, назовёшь причину, почему я должен держаться от твоей сестры подальше, помимо моего «недостойного поведения»? – он оттолкнулся от стены и неспешно двинулся к Тому. – Может быть, ты не хочешь этого?
Из-за двери раздался вкрадчивый голос Хенриикки:
- Том?
Том воспользовался благовидным предлогом уйти от неудобного разговора и поспешил к позвавшей его матери. Шулейман остался стоять на месте, так и не расплетя сложенных на груди рук, обернулся ему вслед, когда тихо притворилась дверь.
После обеда и долгих прощаний Оскар и Том всё-таки уехали в снятые апартаменты. К прерванному разговору больше не возвращались, словно его – важного, острого - и не было вовсе. Вдвоём вышли на просторный открытый балкон-полукруг, выступающий вперёд, над городом, точно нос корабля. С него открывался шикарный обзор.
- Почему бы нам не заскочить к соседям, раз уж мы здесь? – предложил Оскар.
- Ты здесь кого-то знаешь? – Том удивлённо посмотрел на него.
- К соседям в смысле – в соседнюю страну, - пояснил Шулейман, - а конкретнее в Санкт-Петербург. Я там был в детстве, красивый город, - он перевёл взгляд вдаль, облокачиваясь на перила, как и Том.
- Раз красивый, то можно, - согласно кивнул, также не смотря на него – смотря вниз.
Было принято решение – единолично Шулейманом – добираться к соседям не самолётом, а морем, на пароме. Тома поразили его размеры – вблизи паром выглядел такой громадиной, что по сравнению с ним меркли все ранее виденные крупные объекты! И очень волнительно делалось от того, что предстоят целых тринадцать с половиной часов пути по водам Балтики. Сюит также поразил, роскошью. А вид из окон завораживал и волновал – подумать только, за окнами море, не через десять метров, не через два, а прямо за ними. И где-то там под ногами тоже море, холодное, цвета свинца.
Четверо охранников разместились в соседней каюте.
Когда отплыли, парни поднялись на верхнюю палубу, укутанную в набирающие силу сумерки. Небо, море, береговая линия, всё слилось единым серым цветом и играло всеми его оттенками, только огни удаляющейся земли разбивали монохром яркостью. Перистая, слоистая высь переходила в спокойную, темно-непроглядную воду.
Том задыхался от эмоций, бегал вдоль перил, словно слева море и небо не такие же, как справа, взахлёб выражал свой восторг, вызванный всей этой ширью, этим путешествием. Оскар со снисходительной полуулыбкой наблюдал за его мельтешением и ходил следом, благо, Том бегал не по всей палубе, а облюбовал самый нос судна.
- Почему я не взял с собой камеру?! – с досадой воскликнул Том, всплеснув руками, бегая взглядом по простору вокруг с такой жадностью и скоростью, что ещё чуть-чуть, и закружится голова. – И почему здесь так холодно?! – он обнял себя руками, подняв плечи, нахохлившись.