Том посмотрел на него с непониманием, удивлённый его интонацией, его лёгким, если не пренебрежительным отношением к смерти родных людей. Вопрос напросился сам собой:
- Ты не любил их?
- Любил, - так же спокойно, как говорил до этого, ответил Шулейман. – Но почему-то не плакал, ни когда мне сообщили, ни на похоронах, ни после и не помню, чтобы я особо страдал по поводу их кончины. Да и смысл страдать и слёзы лить? – он взглянул на Тома, пожал плечами. – Мёртвых это всё равно не воскресит, они останутся мёртвыми, а живые должны и будут жить дальше.
Том не мог определиться с отношением к словам Оскара. С одной стороны, его позиция была ему глубоко непонятна и претила, он сам единственную смерть близкого человека на своём веку переживал так тяжело, что для описания его состояния в то время больше подходит несуществующее слово – переумирал, душа умирала, и казалось, что умерла вслед за отцом-Феликсом. С другой стороны, в его словах был глубокий философский смысл, и его позиция, если подумать, отражала то, как и происходит в жизни – какое бы горе ни случилась, какая бы беда, но, если ты жив, то жизнь продолжается.
- А бабушка и дедушка по маме, они… живы? – аккуратно спросил Том.
- Наверное, - пожал плечами Оскар.
- В каком смысле «наверное»? – вновь занедоумевал Том
- В том смысле, что я понятия не имею, живы они или нет.
- Ты… Ты перестал с ними общаться после ухода мамы? – предположил Том.
- Я и не начинал. Я их ни разу в жизни не видел и даже не знаю, как их зовут, как и дядь-тёть. Мама не поддерживала никакой связи со своей семьёй, а они и не стремились. Или стремились, но прорваться к нам было не так-то просто.
- Почему ты не нашёл их, когда вырос?
- А на хрен надо? Я не испытываю надобности в каких-то сомнительных родственниках, которых никогда не было в моей жизни. За родню я их не считаю.
- Я не видел свою семью девятнадцать лет и вообще не знал о них, но я был очень рад, когда они появились в моей жизни.
- Мы с тобой разные люди. Ты заметил?
Том не стал спорить. Шулейман продолжил рассказ с того момента, на котором ушёл в сторону:
- Бабушка с дедушкой разбились первого августа, а через три месяца ушла мама – вроде в конце октября, не помню точно. Эту историю ты уже знаешь, потому не буду останавливаться на ней. После её ухода началась «весёлая» жизнь. Папа не мог спокойно находиться в доме, где мы жили втроём, и мы уехали в Швейцарию. Там в школу я не ходил, занимался с частными учителями, что меня не радовало, поскольку дома я успел пойти в одиннадцатый класс* и проучиться полгода и мне нравился мой класс, там можно было повеселиться. Папу я видел редко, раз в недели три, мельком. За девять месяцев, что мы там жили, мы сказали друг другу от силы по двадцать фраз. Через девять месяцев папа вернулся во Францию, а меня оставил в Швейцарии, жить с нанятым воспитателем, который был жутко скучным, говорил только по делу, не человек – робот! Осенью меня запихнули в одну из лучших частных школ. И знаешь, что я скажу тебе? Нет больших снобов, чем швейцарская элита. И дети у них такие же. В общем, в коллектив я не вписывался, но не сдавался и старался расшевелить это болото. В итоге все родители объединились и с формулировкой: «Этот еврейский мальчик разлагает коллектив» потребовали моего отчисления. На тот момент мне было девять.
- Ты еврей? – неподдельно удивился Том.
- Вообще, нет, поскольку еврей – это только по маме, а мама у меня датчанка. Испортила чистейшую кровь Шулейманов, - Оскар коротко посмеялся.
- Датчанка? – вновь удивился Том.
- Да. Прикинь, мы с тобой в чём-то похожи – в нас обоих по половине скандинавской крови. Так вот, о чём я? Повезло им, что папе в то время было совершенно не до меня, поскольку за такую формулировку их можно было обвинить в антисемитизме, и это был бы грандиозный скандал. В общем, из той школы меня выгнали, сильно я их там достал. Перешёл в другую, потом ещё в одну, и ещё… Всего за время проживания в Цюрихе я сменил четыре школы, но из четвёртой меня не выгнали - и, кажется, даже не успели захотеть выгнать – меня забрали.
- Папа часто приезжал к тебе?
- Два раза за четыре года. Воспитатель – как его звали? Эдуард – говорил, что папа приезжал ещё, стабильно в пару месяцев. Когда меня не было дома. Разговаривал с ним обо мне, спрашивал, что надо, и уезжал обратно