- Твой отец специально приезжал, когда тебя не было? – севшим от шока голосом проговорил Том.
- Да. И не надо так глаза таращить. Папа для того и оставил меня там, чтобы не видеть. Я похож на маму, и он не мог меня спокойно воспринимать после того, как она сбежала. Папа никогда не говорил этого прямым текстом, но по другим его словам легко было всё понять, и я прекрасно видел, как он меняется в лице, когда смотрит на меня.
У Тома вытянулось лицо, и стало и больно за Оскара, и злость взяла. Да как так можно?! Бросить ребёнка, которому тоже тяжело, ребёнка, которого хотел, из-за своей слабости. Как собаку, о которой мечтал, а потом она что-то разонравилась.
Тем временем Шулейман, которого собственный рассказ не трогал, пошёл дальше:
- В десять лет, ближе к одиннадцати, меня перекинули в Англию, в Лондон. В Лондоне мне нравилось значительно больше. Там я познакомился с Изабеллой – она училась на два класса младше, но была нормальной девчонкой, какой, собственно, и осталась. С Эванесом – ты должен его помнить – я тоже познакомился в Лондоне, но не в школе, и ещё с парой людей, которые до сих пор в списке моих друзей. А в двенадцать папа решил, что уже готов меня терпеть рядом, и вернул меня домой. Возвращению во Францию я был рад, а вот ему не очень, у меня уже были совершенно другие интересы, что папу очень раздражало. У нас было своеобразное развлечение – когда я делал что-то, что особенно выводило его из себя, он шёл делать генетическую экспертизу по установлению нашего родства – не верил, что я могу быть его сыном, хотя я точно знаю, что на самом деле он в этом ни разу не сомневался. Как раз через три месяца после возвращения домой я его достал, и он показательно потащил меня на экспертизу – до этого он делал их без моего участия – и потом так же показательно усадил рядом с собой в кабинете во время оглашения результатов. Всего он сделал их семь, если я не ошибаюсь, в разных клиниках и странах: первую – когда мне было семь, последнюю – когда мне было пятнадцать. Но в целом, несмотря на такие вот «наказания», папа давал мне полную свободу, искупал вину и старался наладить отношения, но это у него не получалось, поскольку от общения со мной он постоянно срывался – как и сейчас. Дальше – друзья, вечеринки, клубы – весёлая жизнь. В пятнадцать я начал водить – угонял машины у охраны, тогда же решил, что у меня всё это уже в печёнках сидит и мне надо валить из дома. В шестнадцать я получил права и стребовал личную машину. А в семнадцать свалил из дома, сюда, в Ниццу. Папа меня возвращал домой, а я снова уезжал. Когда мне исполнилось восемнадцать, я съехал окончательно, и он наконец-то от меня отстал. Детство закончилось, конец рассказа.
Оскар взял сигарету и щёлкнул зажигалкой. Том осмысливал всё услышанное и сказал через некоторое время:
- Теперь я понимаю, почему ты такой…
- Какой такой?
Том посмотрел на парня и качнул головой:
- Я не знаю, как тебя назвать, чтобы не оскорбить, а оскорблять тебя я не хочу. Я хочу сказать совсем другое, - он вновь качнул головой.
- Мило, - заключил Шулейман, мазнув по нему взглядом. – И правильно, не надо мне устраивать психоаналитический разбор. Потому что я всегда был такой, как есть. Дело не в том, что меня бросила мама и «отказался» папа.
Том снова не стал спорить, хотя был не согласен с Оскаром – не может такое не отразиться, просто не может. И думал о том, что ему, оказывается, повезло. Да, Феликс, отец, который был у него в детстве, был ненормальным, совершил преступление. Но – Феликс его всегда любил, он бы никогда его не оставил, он умер из-за того, что его, Тома, не было рядом. Папа-Кристиан тоже не бросил бы его, о нём Том не мог судить с таким размахом, поскольку не так давно они были семьёй, отцом и сыном, но Том видел, как отец обходится с остальными, теми, кто всегда были его детьми, и это о многом говорило. Он может быть строгим и даже жёстким, но только когда того требует ситуация, но главное – он справедливый и в любом случае на стороне самых родных. Мама, конечно, проигрывала отцу, но и она хорошая.
А Оскару не повезло (какая ирония!). У него с рождения есть всё, но не было самого главного. Мама не обращала на него внимания и бросила, а папа зашвырнул подальше, с глаз долой, на годы, а потом ещё чего-то хотел и продолжает хотеть, и ещё называет разочарованием.
Том подумал, что, будь в его жизни так, спился бы. Потом вспомнил про то, как Оскар пьёт, посмотрел на него внимательно исподволь. Правильнее сказать – пил. Потому что в последнее время Том всё реже видел его с бутылкой или бокалом и помаленьку начал отвыкать от запаха коньяка. Даже в утренний кофе Оскар перестал добавлять любимый напиток на постоянной основе и пил его чистую безалкогольную версию, которая по его словам почти шестилетней давности не имеет никакого смысла.