Царило молчание. Шулейман докурил, затушил окурок и, помолчав ещё немного, заговорил, глядя перед собой:
- Был один случай. Мне тогда было четыре, мы с мамой отправились на очередной отдых на каком-то острове, не помню, что это было за место. Папа был занят и не мог позволить себе кататься по курортам так часто, как хотела она, а она это дело очень любила. Потому мы с ней ездили вдвоём, это была папина «великая идея», от которой он упрямо не отступался: он надеялся, что совместное времяпрепровождение пробудит в маме материнские чувства ко мне, потому отправлял её на отдых только со мной в придачу. Глупая идея…
Том молчал и внимательно, с немым вопросом в глазах слушал. Не понимал, почему вдруг Оскар начал рассказывать ему это – он же уже договорил, сам сказал – и к чему он ведёт.
- Мне было скучно и я как всегда доставал маму, как она это называла. В конце концов она выдала своё любимое: «У меня от тебя мигрень» и сказала мне пойти поплавать, а она пока отдохнёт. Был шторм, - Оскар говорил ровно, глядя в себя. Выдержал паузу.
У Тома внутри всё похолодело от страшного предположения, о чём эта история.
- Несильный шторм. Но много ли надо четырёхлетнему ребёнку? – Шулейман взглянул на Тома и, отвернувшись обратно, продолжил: - Мама не знать об этом не могла, поскольку сидела прямо около окна, за которым был океан. А я обрадовался и побежал купаться, потому что в четыре года мало не только сил, но и мозгов. Какое-то время я успел поплескаться, а потом, понятное дело, волны меня притопили, и меня начало утягивать от берега. Не помню, чтобы я конкретно тонул, я уже тогда хорошо плавал, но под воду уходил и нахлебался вдоволь. Мне повезло, что нас всегда сопровождала охрана, они увидели меня и вытащили. Мама тоже вышла, стояла на пороге и наблюдала, как мне помогают отплеваться и так далее. Равнодушно наблюдала и, по-моему, немножко с разочарованием, а потом, ничего не сказав, ушла обратно в дом.
Холод, которой Том ощутил в груди, перерос в истовый ужас. А Оскар подвёл свой рассказ к концу:
- Сомневаюсь, что мама осознанно хотела, чтобы я утонул, но, думаю, она бы не плакала, если бы это произошло.
- Твоя мама – монстр! – в сердцах воскликнул Том, поражённый его словами до глубины души. – Она…
Он запнулся, не зная, можно ли говорить то, что хотел сказать, потому что, как бы там ни было, речь идёт о матери Оскара. Но озвучил:
- Сука она, - сказал Том уже обычным тоном, внутри испытывая глубокое презрение к этой женщине.
- У тебя есть все шансы подружиться с Эдвином, - усмехнувшись, проговорил Шулейман, посмотрел на Тома. – Он тоже называет мою маму исключительно сукой. Конечно, в разговоре со мной он себе этого никогда не позволял, но я слышал, как он это делает с другими.
- А твой отец, как он отреагировал на этот случай?
- Сначала он был в гневе. Но потом мама ему всё объяснила, и он простил ей её неосмотрительность. А вот Эдвин хотел пристрелить её на месте и ни единому её слову не поверил.
Том покачал головой, не зная уже, что сказать. Не мог понять, как так может быть, что за семья такая у Оскара – конченая; а ведь Пальтиэль казался хорошим и разумным человеком, Том помнил, как трепетал в его присутствии, боясь сделать что-нибудь не то. И не мог понять Оскара, который говорил обо всём этом спокойно, со свойственным ему наплевательством, а местами смеялся.
Том взял Оскара за руку и сжал его ладонь в своей. Не мог подобрать правильные слова, да и не нужно слов, тактильно, этим нехитрым жестом причастности и поддержки говорил: «Я с тобой». Шулейман, вопросительно выгнув брови, повернул к нему голову и произнёс:
- И жалеть меня тоже не надо. Неуместно.
- Я тебя не жалею.
- А что ты делаешь?
- Утешаю.
- Это то же самое, - фыркнул Оскар.
- Нет, это другое.
- Я тебе уже говорил когда-то: хочешь утешить – нужно что-то весомее.
Том помнил, что в качестве утешения устраивало Оскара, и, хотя когда-то это и было очередной смешной только ему шуткой, кивнул: