Том осторожно взглянул на Шулеймана, проверяя, так ли он близко, как кажется по ощущениям, – так, и, опустив взгляд обратно в тарелку, проговорил:
- Не говори, что мне надо принять душ, я сам знаю. Просто, когда я просыпался, ко мне сразу кто-нибудь приходил, а потом мне хотелось спать…
- И зубы надо почистить.
От этого замечания Том плотно закрыл рот, не успев положить туда ни кусочка еды. Но, посидев так немного, всё же приступил к завтраку. Удивительно, но не испытывал жуткого, животного голода, потому и не спешил. Только сосущую пустоту в желудке ощущал, но это не было страшно и не замыкало все мысли на непреодолимой потребности набить живот. Не страшно, если не вспоминать, во что превращается это ощущение пустоты через два, три, десять дней.
Когда он во второй раз случайно пихнул Оскара локтем в бок, тот сказал:
- Нам лучше поменяться местами. Потому что ты левша, а моя печень и так в зоне риска.
Не ожидая того от себя, Том звонко рассмеялся с его самоиронии и зажал ладонью рот, поскольку одною только волей не мог заставить себя остановиться. Виновато посмотрел на Оскара блестящими от искорок смеха глазами, а про себя, несмотря на смущение, которое испытывал, был благодарен ему за то, что он шутит.
- О, ты, оказывается, умеешь смеяться, - произнёс Шулейман, повернув голову и открыто разглядывая его. - За всё время нашего знакомства я этого у тебя ни разу не видел. То, что было при Джерри, не считается, это было искусственно.
- Мне не хотелось смеяться, - ответил Том, убрав руку от лица и потупив взгляд.
Он помолчал, закусив губу, и добавил:
- Спасибо, что рассмешил. До этого я только с папой смеялся.
- Не за что. Мне самому понравилось. Я люблю всё новое, а ты смеющийся – тот ещё отход от привычного.
Том робко, но достаточно широко улыбнулся в ответ на слова Оскара, и тот с ответной улыбкой, как всегда таящей в себе оттенок усмешки, произнёс:
- Ты ещё и улыбаться умеешь?
Том вновь уронил взгляд и закусил губы, чтобы точно задавить улыбку, поскольку почувствовал себя неловко от того, что Оскар и на этом акцентировал внимание, и решил, что его высказывание означает, что ему лучше не улыбаться.
Шулейман снова обратился к нему:
- Чего ты стесняешься? Тебе идёт улыбка. Она смотрится куда лучше твоего обычного дебильно-хмурого выражения лица. Хотя и в последнем есть некоторое очарование.
Том удивлённо посмотрел на него. Это что, Оскар сделал ему комплимент? Тому говорили немало комплиментов на работе, ярких и громких, но он ничего не слышал и не слушал. А самые простые слова Шулеймана услышал, и они поразили до глубины души.
- Чего ты так на меня смотришь? У меня за спиной кто-то стоит?
- Нет, - Том мотнул головой, переключившись со своего изумления. – Я его до сих пор ни разу не видел.
- Это хорошо. Но ты помнишь?
- Да. Если я увижу его, то не буду молчать и скажу тебе.
- И если голос в голове услышишь, тоже скажешь, неважно – Джерри или любой другой.
Том закусил губу и сдавленно кивнул, думая о том, что ничто не в силах защитить его от сумасшествия и гарантировать, что что-то такое, психическое, не случится с ним в будущем.
[Однажды заболевший прокажён навсегда]
«А болезнь ли это?», - невольно задумался Том, вспомнив слова Джерри о том, что они – один человек, две версии одного человека, и что он – был раньше.
- Не напрягайся, - Оскар встряхнул его за плечо, выдернув из тяжёлых, запутанных дум. – Нынче всё лечится.
- Не всё, - ответил Том и, поведя плечом, привычно отклонился от его руки. - Я же не лечился. То есть – диссоциативное расстройство идентичности не лечится наверняка, ты сам так говорил. Меня не могли вылечить. А этим летом, когда смирился с лечением, я едва не умер от него.
- Не факт, что не лечится, - спокойно парировал Шулейман. – Просто, если не работает официальная медицина, стоит прибегать к нетрадиционным методам лечения.