Том качнул головой, сам не зная, на что именно это его «нет», разулся и медленно пошёл вперёд по длинному коридору. Шулейман пошёл за ним и вместе с ним зашёл в его спальню.
Остановившись близ середины маленькой в сравнении с остальными комнаты, Том оглядел её – всё было так же, как и помнил. Поставив сумку на пол подле прикроватной тумбочки, он подошёл к шкафу, открыл дверцы и, увидев, что вся его одежда по-прежнему висит в нём, забыв обо всех прочих своих переживаниях, в изумлении посмотрел на Оскара.
- Почему ты не выбросил мою одежду? Ты думал, что я вернусь?
- Я не занимаюсь разбором шкафов. Так что все вопросы к Жазель, ты должен её помнить.
- Ты ждал, что я вернусь? – спросил Том, упрямо желая услышать «да».
Шулейман не стал увиливать и ответил:
- Да, ждал и даже искал тебя. Я рассказывал эту историю Джерри, могу и для тебя повторить, но позже. А конкретно сейчас я хочу поужинать. Присоединяйся, если хочешь, - с этими словами, не ожидая ответа, он покинул комнату.
Том закусил губу и перевёл взгляд обратно на содержимое шкафа, испытывая необъяснимую, а на самом деле такую простую радость от вида этих вещей. Потому что это – его одежда, он сам выбирал её, только он носил её и чувствовал себя в ней уютно, в отличие от одежды, доставшейся от Джерри, которая была для него чуждой, а многие вещи были просто неприемлемыми, и кроме которой у него ничего не было, потому что не купил ничего нового, только своего, по своему вкусу.
Сняв с вешалки мягкую тёмную кофту, Том зарылся в неё лицом, вдыхая запах. Она ничем не пахла, поскольку никаким парфюмом в жизни не пользовался, и прошли без малого четыре года с тех пор, как в последний раз надевал что-то из этого шкафа. Но в этом отсутствии запаха он чувствовал себя и находил ощущение покоя, устаревшее, но всё же понимание – кто он.
Только сейчас, получив альтернативу, Том понял, насколько ему опротивели эти стильные, идеально подобранные вещи, которые носил. Не желая больше оставаться в этих чуждых тряпках, он разделся, побросав одежду на пол.
Удивительно, но вещи, которые примерял и носил в девятнадцать, пришлись ему впору. Только футболка поджимала в плечах, но не критически, дышать и двигаться не мешала.
Взглянув на своё отражение, Том пригладил майку на животе и пошёл на кухню, где за столом сидел Оскар и пил кофе с традиционной порцией горячительного, пока Жазель хлопотала у плиты, чтобы как можно скорее подать ужин, о необходимости приготовить который ей было сообщено всего десять минут назад.
Окинув появившегося на кухне Тома взглядом, Шулейман вынес вердикт:
- Выглядишь как эталонный «сладкий».
- Что?
- Как гей, - пояснил Оскар и отхлебнул кофе.
Том открыл рот, чтобы возмутиться, но тот не дал ему такой возможности, говоря:
- Знаю я, что ты скорее антигей, если так можно сказать о человеке, который ни разу в жизни не был с женщиной. Но выглядишь именно так, несмотря на бардак на голове. С твоей внешностью тебе противопоказаны облегающие шмотки.
Том оглядел себя: не так уж и облегает, только на плечах и груди, а штаны вообще сидят свободно. Но спорить он не стал, а Оскар добавил:
- Садись, - указал он на стул напротив себя, - или особого приглашения ждёшь?
Том сел, куда было указано, и украдкой посмотрел на домработницу, чувствуя себя неловко оттого, что она всё слышала и услышит, если они будут ещё что-нибудь говорить. Но Жазель, закончив готовить, подала на стол и, как и пристало хорошей незаметной прислуге, исчезла с глаз.
Том не очень приятно удивился, увидев, что на ужин рыба, потому что точно помнил, как говорил Оскару, что не любит её и не ест. Он вопросительно посмотрел на Шулеймана, но тот его проигнорировал.
Вздохнув, Том взял вилку и приступил к еде, поскольку ничего другого не оставалось, и обнаружил, что рыба невероятно нежна и очень вкусна. И вспомнилось кое-что – если подумать, он никогда не ел рыбу.
У Тома-первого, родного сына Феликса, была непереносимость рыбы, чего Том не знал, но сейчас мог предположить что-то такое. Потому он с детства привык, что не ест рыбу, и объяснял себе это тем, что она ему не нравится. Так и Феликс говорил: «Она невкусная», чтобы дать аргумент, который может понять маленький ребёнок.