- Я хочу поправить тебе штаны, - невозмутимо ответил Шулейман и, исполнив задуманное, убрал от него руку.
Том сел и отодвинулся, и непонимающе, и недоверчиво, и робко смотря на него. И обратился к Шулейману:
- Оскар, сегодня на кухне ты… Я ведь правильно тебя понял?
- Судя по твоей интонации сейчас – правильно. Ты поэтому от меня целый день прятался, боялся?
Том опустил взгляд и прикусил губу. Да, из-за этого утреннего инцидента избегал его, но в большей степени не из-за обычного ужаса перед близостью, а от неловкости и чувства обязанности, потому что сразу не оттолкнул.
- Зачем ты это сделал? – спросил он. – Ты же знаешь, что я не могу.
- Помутнение рассудка нашло. От долгого воздержания так бывает, а восемнадцать дней без секса – это для меня очень долго. Не бери в голову, насиловать я тебя не собираюсь, я уже устал это повторять.
«Не могу не брать».
Том помолчал, думая, и, решившись расставить все точки над i, произнёс:
- Джерри однажды сказал, что, чтобы тебя всё устраивало, я должен с тобой спать. Это правда?
- Джерри всегда был очень умным и прозорливым парнем, - усмехнулся Оскар. – Это, безусловно, было бы приятным бонусом. Но я не настаиваю. И можешь не бояться, шантажа и таблеток не будет, мы уже давно не в тех отношениях.
- Точно?
- Почему ты никогда не веришь с первого раза? – с долей раздражения вопросил в ответ Шулейман и сразу продолжил: – Точно. Если бы я хотел тупо перепихнуться с тобой, мы бы уже давно это сделали.
Несмотря на то, что всё обсудили и выяснили, Том не пошёл спать к Оскару. Ему нужно было время, чтобы восстановить в себе уверенность «он не рассматривает меня в этом смысле и не сделает со мной ничего» и переболеть чувством неудобства от того, что было утром.
До половины четвёртого утра промаялся, вроде и хотелось спать, но в голове было слишком много мыслей, понимал, что не сумеет заснуть, потому и не ложился раньше. А заснул со светом на застеленной кровати, как часто бывало в особенно смутные моменты его жизни или когда слишком сильно уставал.
Глава 8
Глава 8
Том не думал об этом, не искал намеренно, но не мог не замечать, что что-то в нём изменилось, и этот процесс продолжается, как вода течёт куда-то в будущее, к неведомому. Ещё в клинике отметил это, но сейчас, на четвёртый день жизни у Оскара и на восемнадцатый день жизни без Джерри, эти неосязаемые, неконкретные какие-то, но очевидные изменения не покидали мыслей, чем бы ни занимался, эти мысли-ощущения присутствовали фоном. А когда окунался в них всецело, в основном по вечерам, сидя в одиночестве у себя в комнате, можно было и не вынырнуть, настолько всё было непонятно и цепко. Том кусал пальцы и всё больше осознавал – как прежде уже не будет.
Но не получалось понять, что же в нём изменилось, и не мог понять и придумать, что с этим всем ему делать дальше. Жил, мыслил и чувствовал, как привык, но всё больше в душу закрадывалось ощущение [осознание], что это уже не работает, этого мало.
Разум, войдя в конфронтацию с душой и своим носителем, требовал расширения, а душа пребывала в смятении и тревожном страхе от непонимания и нежелания признавать перемены, которые уничтожат зону комфорта, и придётся всё начать сначала, отстроить её заново.
От всех этих перенасыщенных, водящих по лабиринтам без выхода дум Том обзавёлся головной болью, и у него испортился сон. Он подолгу не мог заснуть и, дождавшись, когда тот заснёт, смотрел на Оскара, к которому вернулся на следующую ночь после утреннего инцидента с поцелуем, потому что с ним было всяко спокойнее, чем без него. Его расслабленный вид в плену сна, мерное тихое дыхание умиротворяли, жаль, не настолько, чтобы вовсе вытеснить мысли из головы. А один раз встал посреди ночи и почти час смотрел в окно, но больше не решился так делать, боясь разбудить соседа по кровати.
Том уже перестал смотреть на двери в ожидании и привык к тому, что Джерри не придёт, и это было категорически, чертовски непривычно и странно. Странно от мысли: «Я теперь здоров, я один». Это событие – избавление, исцеление, на которое и не надеялся, требовало каких-то действий, но Том не представлял, что ему делать.
Его тяготила двойственность своего положения и ощущений. С одной стороны, у него всё было хорошо, ему было хорошо, не мог ни на что пожаловаться. А с другой, ему словно стало тесно в собственной коже, в том себе, каким был всегда, и от этого испытывал муторное, неоформленное неудобство. Первое, конечно, превалировало, потому и улыбался вполне искренне, и посмеяться мог, но и от второго было никуда не деться.