Ещё три дня прошли, миновала неделя с того дня, как он сбежал из своего пропитанного воспоминаниями дома, а заодно и из Парижа, до чего вряд ли дошёл бы сам, но что так кстати предложил Оскар. Если подумать, он всегда так поступал – убегал в самом прямом смысле этого слова, когда возникала серьёзная, остро застрагивающая его проблема, вместо того, чтобы попробовать разобраться с ней, и в итоге становилось только хуже. Потому что он никогда не имел плана, у него был только миг, мысль «я так больше не могу» и голосование ногами в пользу того, что он неразумный слабак, неспособный самостоятельно разобраться со своей жизнью.
В настоящем случае не стало хуже от очередного бегства, всё было хорошо. Но от этой мысли не было легче, хотя и не ждал подвоха ни от Оскара, ни от судьбы.
Том всё больше осознавал паршивую истину – что в этой спокойной жизни у Оскара под крылом прячется, как страус прячет голову в песке. Что трусливо и малодушно прячется на территории, где он всего лишь гость, что избавляет его от необходимости что-то решать, что-то менять, думать о том, как жить сегодня и завтра.
Но снова та же беспомощность – не знал, что ему делать дальше, чего от него требуют перемены и что они означают, в чём они, чёрт побери, заключаются!
Хоть лбом об стенку бейся, чтобы в пустую голову пришёл ответ.
Том попробовать рисовать, что в определённое время неплохо помогало отвлечься от внутренней сумятицы. Но, вынырнув из бездумного транса, в коем всегда творил свои непонятные терапевтические рисунки, обнаружил, что с листа на него смотрят – его глаза, его глаза в обрамлении вееров ресниц и лицо в обрамлении платиновых локонов.
Он нарисовал Джерри; сочетание обычного чёрнографитного карандаша и белизны листа удивительным образом передавало все краски жизни.
Том порвал портрет на мелкие клочки, чтобы Оскар его не дай Бог не увидел, и спешно оправил в урну. И больше не притрагивался к альбому. Только этого ему не хватало – забить голову ещё и мыслями о Джерри.
«Я так мечтал от тебя избавиться, но без тебя всё равно не чувствую себя полностью счастливым и хоть в чём-то уверенным. Моя жизнь стала ещё более непонятной…».
«О Господи, это сумасшествие в квадрате: я разговариваю со своей альтер-личностью, которой больше нет!».
Том закрыл глаза и уронил голову на сложенные на столе руки.
«Видимо, дело было не в расстройстве личности, а я просто ненормальный».
«Что мне делать? Что происходит?».
«Ты должен был жить, у тебя бы это действительно получилось лучше».
Мысли не поддавались контролю. Том застонал-заскулил сквозь зубы и съехал в сторону, и ещё, и свалился со стула. Боль от столкновения костей с твердью пола отвлекла и отрезвила.
«Чего я ною? Я живу, я здоров, а всё равно ною!».
«Прав был Джерри, я слабак».
Том зажмурился и с силой похлопал себя по щекам, и решительно направился к Оскару. Не представлял, что хочет ему сказать, но не собирался больше сидеть в одиночестве и наматывать сопли на кулак. По крайней мере, до конца сегодняшнего дня не собирался, а завтра, может, снова накроет.
Без стука зайдя к Оскару, Том сел на кровать, где тот лежал, как всегда смотря в экран на этот раз планшета, и устремил на него внимательный-внимательный, ожидающий взгляд. И лёг ему под бок, и затем нагло закинул на него руку и ногу. Том нуждался в присутствии, а, поскольку разговор не шёл и не начинался, и парень вообще не обращал на него внимания, решил хотя бы так, телесно получить контакт.
- Какой ты ласковый стал, - усмехнулся Шулейман, поведя подбородком, и взглянул на него. – Может, тебя ещё за ухом почесать?
Том вскинул голову, оскорблённо надув губы, и перекатился на другой бок, спиной к нему. Но меньше, чем через минуту перевернулся обратно и, удобно устроив голову у него на плече, прикрыл глаза.