Все оковы спали и растворились без следа.
Свободен.
Он здоров, у него есть деньги и ему больше не нужно ничего бояться. Может отправиться в любую точку земного шара и там начать всё заново, может заниматься, чем заблагорассудится, тем, что душе угодно, или следовать секундной прихоти, не оглядываясь ни на что и ни на кого. Может что угодно, больше нет границ, нет обстоятельств-цепей. У него есть своя жизнь и целый мир, частью которого является и в котором может быть устроен и счастлив, для того есть все условия.
Нет гарантий, что всё будет просто, но что-то обязательно будет, и только от него зависит, каким будет это «что-то». В жизни есть миллионы направлений, миллионы возможностей, главное видеть их.
Том наконец-то понял, что имел в виду Джерри, говоря: «У тебя были все возможности для того, чтобы устроить свою жизнь приемлемым для себя образом, но ты не видишь дальше своих страхов, ты живёшь с закрытыми глазами». Джерри был абсолютно прав.
Только немного грустно было оттого, что может отправиться куда угодно, но нигде из этих сотен, тысяч мест его не ждут. Точнее папа ждёт и будет рад ему, но там, в Хельсинки, и все остальные, а с ними Том пока был не готов встречаться. И, если верить папе, бабушка с дедушкой тоже будут рады его видеть. Но, хоть постигал испанский язык, разговаривая с отцом по Скайпу, и сам тоже как-то занимался его изучением (плохо, очень плохо занимался, потому что с папой было лучше и интереснее, чем с онлайн-учебником; то лень была, то не до того), на данный момент мог сказать всего пару-тройку полных фраз по-испански, а этого категорически мало для полноценного общения. Он уже проходил это в Финляндии и ни за что не хотел повторения того несуразного, плачевного для всех опыта.
Но как бы там ни было, пусть у него нет конкретного направления, куда двигаться, нет очертания цели и понимания, что ему нужно, он – может, он свободен.
Том более не ощущал необходимости посетить Их могилы. Он уже обрёл прозрение и осознание себя, ради которых, с надеждой на которые, и затевался этот путь. Но решил закончить это дело, раз уж начал.
Пройдя вдоль ограды, Том прошёл двустворчатую калитку и по прямой направился вглубь кладбища, к самому отдаленному ряду, и оттуда начал поиск, проходя вдоль рядов могил. С опозданием пришло понимание (большее, чем просто знание), что за всеми этими плитами, статуями и крестами люди, люди, которые жили когда-то, тоже ходили по этой земле, думали, чувствовали, вели свои жизни, а сейчас их нет, от них остались только кости, имена и даты на камне и память. От этого понимания не стало жутко, но оно было очень тяжёлым; тяжело быть живым, когда видишь смерть, то, что после смерти, из которой нет возврата.
После изображения достаточно молодой женщины с чёрными глазами, почившей ещё в восемьдесят восьмом году, Том наткнулся взглядом на знакомое лицо. Голубоглазый.
Их могилы были расположены рядом, в ряд. Справа налево: голубоглазый, кудрявый, Азиат и Шейх.
Том встал перед ними и переводил взор с одного лица на другое, даже не пытаясь понять, что чувствует, просто позволяя себе чувствовать, прожить это. Как ни странно, не испытывал ни ужаса, ни отвращения, ни жалости, ни острого раскаяния. Ничего толком не чувствовал, только что-то смутное, слабое, смесь всего со всем, чему нужно было время, чтобы проясниться и найти своё место в его душе.
Не торопился, стоял и смотрел, ни о чём не думая намеренно.
Том провёл медленным взглядом по надгробиям, делая то, чего в прошлом не решился сделать, не смог заставить себя, - читая их имена:
Эрик Зильд (голубоглазый), сорок три года.
Даймон Ру де Лафар (кудрявый), тридцать шесть лет.
Ремус Дарий (Азиат), сорок два года.
Бахир Аббас Юсуф Якуб (Шейх), сорок четыре года.
Шейх не Шейх, но он действительно оказался представителем арабского мира. А кудрявый оказался самым младшим, получается, что девять лет тому назад, когда всё случилось, ему было всего двадцать семь лет. Всего на четыре года больше, чем Тому сейчас.
Стало очень больно, когда вспомнил, что этот «младший» с ним делал. И Шейх тоже со своим хладнокровием. Всё же эта рана никогда не затянется без следа. Но это уже была другая боль, без скатывания в истерику и желания кричать и рыдать в голос.