Том закусил губы, мечась взглядом по всему-всему вокруг.
В детстве Морестель казался таким огромным, поездки в него всегда были для Тома волнующим событием и праздником, потому что здесь есть не только аккуратные жилые дома, но и ещё куча всего, разного, невероятно завлекательного, например – детская площадка. Только играть на той площадке и подходить к ней ему было не позволено, потому Том довольствовался тем, что смотрел на неё и других детей издали, когда они проезжали или проходили мимо, и был этим счастлив.
Такой огромный в детстве… И такой маленький сейчас. Не было необходимости обходить весь город, чтобы понять это, даже стоя на одном месте и наблюдая то, что мог увидеть из этой точки, Том видел, насколько Морестель отличается от Парижа, Ниццы или Хельсинки. По сравнению с ними Морестель был просто милой потерянной деревней, в которой проживает меньше пяти тысяч человек.
Пять тысяч против миллионов… Если бы кто-нибудь сказал Тому в детстве, что он будет жить в таких действительно больших городах со всеми их возможностями, интересными и красивыми местами, он бы лишился чувств от счастья и нетерпения, как бы так поскорее вырасти, чтобы попасть туда.
Можно себя поздравить - вырос. И точно знает цену, уплаченную за жизнь в таких городах и только-только осмысленную возможность в любой момент купить билет и поехать куда угодно, увидеть мир.
Том застегнул доверху расстегнутую в транспорте куртку, вытянул из-под неё капюшон тонкой толстовки и надел на голову, чтобы голую шею не холодило; шарф тоже не догадался повязать или взять с собой.
С одной стороны, хотелось задержаться, погулять по Морестелю, посмотреть места, которые помнил, и городок в целом, подумать. С другой стороны, влекло скорее, скорее вперёд, к главной, такой значимой цели его нахождения здесь.
Впереди остался последний Рубикон, и переходить его было невероятно волнительно и отчасти даже страшно, потому что он не просто делает что-то новое, чем для него был весь проделанный за два дня путь, он – возвращается домой. Возвращается в прошлую жизнь, в которую, после смерти отца-Феликса не сомневался, навеки закрыта дверь.
Остался последний отрезок пути…
Найдя номер действующего здесь такси, Том вызвал машину. Сложил руки на груди и, подняв голову, устремил взгляд в темноту, ещё не чёрную по-ночному, но насыщенную, которой был окутан городок.
Сев в подъехавшее такси, Том назвал адрес дома, в котором вырос, и попросил остановиться не около него, а в начале улицы, и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза и чувствуя, как часто, волнительно бьётся сердце.
«Домой… Я снова увижу свой дом…».
Вот тут, проговаривая это в мыслях, Том понял, что, несмотря ни на что, тот дом, где жил с Феликсом, по-прежнему считает своим домом, единственным настоящим, только с ним связано всё то, что прочнейшими ассоциациями скреплено со словами «мой дом» не только у него, но и у всех людей: тепло, уют, надёжность, защищённость, знание, что тебя безусловно, в любом случае любят, и об этом даже не надо задумываться.
«Только там уже живу не я», - напомнил себе Том, чтобы не было мучительно больно от рухнувших иллюзий, когда столкнётся с реальностью.
Когда они въехали в родной пригород, у Тома сжалось сердце, и невольно увлажнились глаза, и он впился пальцами в колени, чтобы совладать с эмоциями, которых было слишком много, самых разных, хотя и так не ударился бы в неконтролируемые слёзы, просто чувствовал это.
Оплатив поездку и поблагодарив водителя, Том вышел из машины и, не торопясь, пошёл вперёд по улице, оглядываясь по сторонам, жадно рассматривая знакомые дома, заборы, горящие светом окна, всё то, что было его прошлым, его несмотря ни на что счастливым детством.
На часах уже было почти одиннадцать, будний день, на улице никого не было.