По прошествии двадцати минут Марин вернулась. Услышав приближающиеся шаги, Том поднял голову и, увидев женщину с собачкой, поднялся на ноги. Отошёл в сторону, чтобы не мешать открывать ей дверь.
- Меня зовут Марин, - представилась женщина, нарушая тягучее молчание, и отворила дверь, щёлкнула выключателем, зажигая свет.
Том вслед за ней переступил порог и стянул с головы капюшон, с затаённым дыханием разглядывая интерьер и в одночасье забыв про хозяйку дома.
Марин и до этого не слишком сомневалась, что Том говорит правду про то, кто он, слишком легко это было проверить, чтобы так лгать. А теперь, когда посмотрела на него при свете и без капюшона, сомнений у неё не осталось вовсе. Пусть этот парень с грустным, потерянным взглядом и растрёпанными волосами разительно отличался по образу от Ангела, чьи фотографии она видела, заинтересовавшись, кто же такой этот Джерри, и который рекламировал её любимые духи, это определённо был он. Фигура, черты лица и, самое доказательное, знаменитые шрамы на руке – всё сходилось.
- Проходите, - сказала Марин. – Хотите чая, кофе?
- Нет, спасибо, - Том коротко посмотрел на неё, покачав головой, и вернулся к родным стенам, в которых теперь всё было иначе, в которых и духа его не осталось.
Забыв разуться, Том прошёл вперёд, на территорию открытой гостиной. Вот оно, место, где провёл большую часть детства, - диван перед телевизором. Здесь он смотрел мультики и фильмы; здесь намечал себе мечты и желания на основе увиденного в них и познавал жизнь с экрана; здесь сказал отцу, что отныне хочет зваться Джерри, «потому что Том неудачник, а Джерри крутой»; здесь…
Том остановился в паре шагов от дивана и закусил губы, скользя взглядом по совсем другой, асфальтово-серой обивке, по низкому столику, столешница которого сочетала в себе дерево и стекло, по толстому коврику перед диваном. Диван был совсем другой, не похожий и близко на тот, на котором он проводил часы и болтал ногами, пока ещё не доставал ими до пола; телевизор стоял там же, но тоже был не тот.
Повернувшись к выключенному, в тёмном цвете отражающему комнату и его телевизору, Том сильнее надавил зубами на закушенную губу, рискуя прокусить её до крови, но не чувствовал ни излишнего давления, ни боли.
- Месье, с вами всё в порядке? – спросила хозяйка.
- Пожалуйста, обращайтесь ко мне по имени, я Том, - сказал Том, вынырнув из своего горького, топкого транса и посмотрев на неё. – А вы… Как вас зовут? – спросил он, поняв, что прослушал, когда она представлялась.
- Марин, - повторила своё имя женщина. – Извините, если лезу не в своё дело, но вы выглядите неважно. Вы уверены, что нормально себя чувствуете?
- Да, всё в порядке, я просто устал. Пожалуйста, не беспокойтесь, Марин, я не упаду в обморок и каких-то других хлопот вам не доставлю.
Том выдержал короткую паузу, снова закусив губы, и указал в сторону кухни:
- Можно мне зайти на кухню?
- Конечно.
На кухне Том задержался взглядом на матовом холодильнике, который, разумеется, тоже был совсем не тот, что стоял здесь в его детстве. Медленно сделал круг по комнате, думая, что где-то здесь умер его отец, первый отец, который большую часть жизни был единственным, единственным родным на этом свете и единственным человеком в его мире. Не знал точно, где это произошло, но отчего-то чувствовал, что смерть пришла к Феликсу в доме, сильнее всего чувствовал здесь, на кухне, где тот на самом деле и упал, чтобы уже никогда не встать.
После кухни Том поднялся на второй этаж, подошёл, остро ощущая каждый шаг и биение сердца, к двери в свою комнату и повернул ручку. Включил свет, но озарил он совсем другую комнату. Теперь вместо спальни тут был кабинет, и ничего не говорило о том, что некогда здесь жил ребёнок, что здесь – жил он. Жил, мечтал, надеялся, страдал от несправедливостей, которые в детстве казались очень важными, дулся на отца, чтобы максимум через час пойти к нему, повиниться и обнять, учился, просто спал, в конце концов.
Его кровати больше не было. Не было стола, за которым постигал необходимые школьные навыки и знания под руководством Феликса. Не было шкафа с его одеждой и второго шкафа, небольшого и узкого, для игрушек. Он ведь ещё в игрушки играл, когда познал на себе все ужасы изнасилования, унижающего и растаптывающего, жестокого, грязного, кровавого.
Ничего больше нет, и это больше не его дом.